– Ну что? Не заводится, да? – крепкий бритоголовый пожилой мужчина решительно шагнул к таксисту. – А вот смотри, как надо заводить...
Саркис, копавшийся под капотом, выпрямился, и сразу получил в глаз от здоровяка. Искры были разноцветные.
***
Теперь он сидел в машине, ожидая клиентов, и вспоминал вчерашний день. Ужасный день. Их сосед, Лев Петрович, попросил отвезти на вокзал дочку, которая собралась к бабушке. Саркис был юн, похож на скрипача из фильма “Кин-дза-дза” и давно заглядывался на Ларису, но робел в ее присутствии: она казалась ему настоящей красавицей. Дальше «здрасьте-здрасьте» знакомство не шло.
Утром он лихо подкатил к подъезду, сосед вынес тяжелый чемодан с колёсиками, рюкзак, пакеты. Девушка – переноску с крошечной лохматой собачкой. Попрощались с матерью у подъезда, уселись и поехали. До отбытия поезда оставался час.
Ларискин отец, крепкий бритоголовый мужчина, человеком слыл строгим и серьёзным и занимал какую-то ответственную должность в институте.
Тётя Каринэ, как узнала, что племянник повезёт важного соседа на вокзал, велела денег с него не брать, а попросить, чтобы помог с поступлением.
В дороге парень всё не решался открыть рот и поговорить. Лариска улыбалась насмешливо через зеркало заднего вида и вдруг подмигнула ему. Он смутился и, чтобы не подать виду, выпалил свою просьбу охрипшим голосом. Лев Петрович медленно повернул каменный профиль в сторону водителя и процедил скупое «посмотрим». Лариска захихикала, маленькая собачка затявкала тоненько и так звонко, что заболело в ушах. Саркис совсем растерялся.
И тут машина заглохла. Прямо на перекрёстке. До вокзала оставалось немного, но бежать с тяжёлыми вещами нечего было и думать. Ещё была надежда, что мотор заведётся. Он выскочил, с трудом оттолкал машину в сторонку и полез под капот...
***
Саркис чуть не заплакал, вспоминая вчерашнее приключение. Он снова стал разглядывать в маленькое зеркало чёрно-красный синяк в пол-лица. Левый глаз заплыл и почти не открывался.
На противоположной стороне площади остановился микроавтобус, из него вышла весёлая толпа с цветами, разноцветными воздушными шарами, которые блестели на солнце так празднично, что молодому человеку стало совсем тошно.
И почему одним всё, а другим ничего?! – подумал он, глядя на этих людей, – вон, и подарки несут. По упаковке видно, что для мужчины. И есть же на свете какой-то счастливчик, которого так любят! Он закрыл глаза, чувствуя, как гудит левая сторона головы.
У соседей вообще-то тоже вчера плохой день был. Лариска опоздала на поезд, её отцу пришлось выслушать от тёти Каринэ всё, что она о нём думает по поводу синяка, а вечером (это всезнающая тётя рассказала) Льву позвонили и сообщили о смерти какого-то родственника.
Юноша вздохнул. Он уже не почти злился на Льва Петровича – его тоже понять можно.
Заголосил сотовый, и боль в голове усилилась. Звонила тётя Каринэ.
– Вай, Саркис, тебя Лев ищет – тараторила она, – я сказала ему, что ты на площади стоишь. Ты на площади, Саркис?
– Да, я тут. А что случилось?
– У них родственник вчера на машине разбился насмерть, помнишь, я говорила, Саркис? Ты помнишь? – ныла женщина, захлёбываясь словами.
– Да помню, конечно. А я тут причём? Не я же виноват.
– Тот родственник, что погиб, должен был Ларису с поезда встретить, а когда ехал с вокзала, на него фура налетела! Там водитель заснул. Представляешь? Саркис, ты Ларису от смерти спас!
– Да-а-а?..– протянул паренёк удивлённо и замолчал, не зная, что ещё сказать.
Глаза его от такой новости широко раскрылись. Даже левым заплывшим глазом он вдруг увидел, что толпа с цветами и подарками направляется в его сторону. Среди них он уже разглядел Льва Петровича, его жену, смущённую Ларису и понял, кому они несут воздушные шары, цветы и красивые коробки.
Автор рассказа: Ольга Г.
---
Ненависть
Оля Миронова ненавидела Тасю всеми фибрами души. Ненависть была густой, вязкой и острой на вкус. Оля часто ловила себя на мысли: это чувство ей помогает выживать, словно двигатель внутреннего сгорания. Словно живая вода, эликсир молодости, триггер. Огонь в очаге – иначе не скажешь.
Миронова верила в Бога и понимала – жить, ненавидя, нельзя. Это порочный круг и путь в никуда. Во всяком случае, так говорили о ненависти. Она пыталась разобраться в причинах и следствиях своего состояния, но ничего толкового так и не выяснила. Грустно подбив итоги тщательного анализа Оля пришла к выводу: генетическая, впитанная еще с молоком деревенской мамы-простушки, нелюбовь ко всему отличному от общей массы. Эффект ненависти стаи к одиночке, этакой белой вороне. Врождённая неприязнь «черни» к рафинированным буржуям. Как-то так…
Что это за имя – Тася? Таисия? Что-то посконно-домотканое, из замшелой глубинки, пропахшее кислыми щами и ржаным хлебом. «Таси» не приезжают на работу на лаковых красненьких машинках, «Таси» не рассуждают о живописи средних веков и не спорят о поэзии Мандельштама и Хармса. Тася – это немолодая женщина в цветастом переднике, с прилипшим к рукам тестом и гулькой на голове. Тася присмотрит за соседским лялькой и вызовет милицию, если шумно во дворе!
Да. Еще у «Таси» отчество какое-нибудь, типа «Капитоновны» или «Никифоровны». У Оли в родном городке, находившемся где-то на «задворках империи», в отштукатуренном бараке со скрипучей от времени лестнице, в коммунальной клоповной халупе, была такая соседка – баб Тася. Типичная тетка в шлепанцах на уродливо варикозных ногах и гребешком в жидких волосах. Знатная скандалистка, но в душе – сама доброта. Тася из далекого детства, пахнувшего горячим хлебом, продававшимся в магазинишке местного хлебозавода.
Та баб Тася и близко не стояла с Таисией ЭТОЙ. ЭТА была настоящей петербурженкой. Тонкая, звонкая, в легкой, струящейся шёлком блузе, в юбке-карандаш (я надену узкую юбку, чтоб казаться еще стройней…), невесомых колготках на палочках-ножках в изящных лодочках на острых, как шило, каблуках.
Жесткое каре волос, коротенькая, над бровями, челка, тонкие брови, тонкий нос и карие глаза. Острые скулы и острые плечи. Что в ней? Что такого особенного в жалком тощем цыпленке, если язык не поворачивается назвать ее жалким тощим цыпленком? Тася (а она просила обращаться к ней именно так) несла себя с достоинством и с чувством превосходства над земным миром. При этом – ноль гордыни, со всеми проста и приветлива. Даже голос ни разу не повысила! Даже в тех случаях, когда голос нужно было повышать до благого матерного ора!
И пахло от Таси Францией. Нет, не пошлой искусственной, сделанной где-то в подпольных филиалах китайско-турецкой смесью, а именно - Францией семидесятых благодатных годов, когда потрясающе некрасивый Серж Генсбур сводил с ума женскую половину человечества потрясающе красивыми по эротичности композициями. Тася несла в себе тайну. А ведь именно тайна делала женщину женщиной.
Тася входила в серый офис, и в офисе становилось светло и уютно. В помещение вплывал аромат черного кофе и духов. С глаз падала тяжелая поволока утренней дремы, всем хотелось двигаться, как Тася, говорить, как Тася, дышать, как она. И все начинали двигаться и говорить, как Тася. Все подражали ей. Все, включая мастера чистоты, угрюмую Анну Сергеевну, любили Тасю. Все, кроме Оли, милой Оленьки, лицом похожей на «женщину в жутких розочках» из советского фильма. Такой женственной и мягкой Оли, с таким вкрадчивым и мягким голосом… ну а какой должен быть голос у работника бухгалтерии? Никто никогда бы даже и подумать не посмел, что за горгона сидит за третьим столом справа.