(Из книги "Он и Я")
Место было почти по Островскому – доходным. «Почти», потому что во мне не было той принципиальности, что в Жадове и той беспринципности, которым Островский наделил, к примеру, Белогубова. В любом случае, я не мог обратиться с просьбой о работе к богатому дядюшке, поскольку у меня его не было, и не искал протекции у тётушки, потому что она была такая же бедная, как и я.
Короче, судьбе было угодно сделать так, чтобы я нашёл это место случайно. Из одной газеты я узнал, что кооперативному кафе, кстати, первому в городе, требовался свой шеф –повар. Таким образом, я получил это место без чьей –либо помощи. И довольно об этом, как бы написал знаменитый драматург.
Кафе было задумано, как молодёжный клуб. Посетители могли здесь поесть мороженого и бутербродов, выпить сок и посмотреть западный боевик. В конце 80- х видеомагнитофоны были в бешеном дефиците, и посмотреть хороший зарубежный фильм на кассете неизменно собиралось много народа. Кассовый аппарат в их буфете трещал беспрерывно.
Моим единственным подчинённым был молодой человек по фамилии Беридаров. Звали его Гришей. Мы быстро подружились и начали проводить много времени вместе.
У Гриши была пассия - знойная женщина, старше его на десять лет. Звали её Руфина. Одно имя её вызывало к ней расположение. Она приезжала к нам на работу на «Жигулях» шестой модели, носила дорогой джинсовый костюм, светлые водолазки и вела наполовину светский образ жизни. «Наполовину», потому что утром Руфина как все уходила якобы куда –то на работу, смысл и значение которой был для всех нас загадкой, (по –моему никакой работы у неё не было) а вечера проводила в компании своих или Гришиных друзей, то есть и моей тоже.
Я бы не сказал, что Руфина была красивой, скорее эффектной. У неё была фигура, хоть и постаревшей, но гимнастки и, кроме того, упругий, округлый зад. А вот лицо, с лицом её было что –то не так.… Было в нём что –то от напряжённо ожидающего в засаде снайпера, который только мечтает о том, чтобы выпустить в тебя пулю, если ты дёрнешься. Но умение изображать мимикой и позой дружелюбие как бы компенсировало все остальные недостатки. Я, во всяком случае, ей их прощал. Мне кроме того нравилась неизменная причёска Руфины, напоминающая абажур модной настольной лампы, сделанный из тончайших пластиковых трубок с горящими на концах сиреневыми огоньками.
С Гришей Руфина, как я заметил, разговаривала повелительно, но не резко, а как наездница, знающая, каким норовом обладает прирученный ею конь и до каких пределов может доходить завоёванная над ним власть. Думаю, у неё был опыт общения с подобными ребятами, поскольку она держала все ситуации под контролем и никогда не теряла бдительности. Гриша ходил рядом с ней, как прирученный.
Руфина же рядом с Гришей выглядела, как опоздавший к отходу поезд или окрик пограничника «стой!» бесследно исчезнувшему в ночной мгле контрабандисту.
И всё –же Руфина по каким то причинам очень сильно его привлекала. Каким –я узнал позже. Гриша говорил, что у неё безошибочный нюх на деньги, и она умеет их разрабатывать. Я в то время не делал из денег культа, то есть, почти, как все советские люди относился к деньгам легкомысленно, думая, что деньги не главное и поэтому пропустил эту похвалу Руфине мимо ушей. А зря. Я ещё не знал тогда, что Гриша мечтал разбогатеть, чтобы открыть свой магазин.
Про себя Гриша говорил в шутку, что он «работает по мелочи». Руфина, по его словам «ворочала крупными деньгами». Где именно – он не распространялся. Но каждый раз провожая её, он, после обязательного поцелуя её, глядя, как она садится за руль, шутливо интонируя, говорил, подняв руку: «большому кораблю - большое плавание»!
И, словно подыгрывая ему, Руфина говорила в ответ с улыбкой: «ладно, тогда я отчаливаю». И, махнув Грише на прощание рукой, уезжала. Если честно, в этот момент я ему очень завидовал. У меня не было женщине, которая бы так была ко мне привязана.
Поэтому было странно, что имея такую женщину, Гриша ей спокойно изменял. Свои отношения с Руфиной Гриша называл «свободными». Гриша мог неделями куролесить, не встречаясь с ней, однако стоило Руфине ему позвонить, он всё бросал и мчался на встречу с ней, чтобы засвидетельствовать ей, как он говорил, «своё почтение».
В этой паре было что –то от союза дикого племени с представительницей закатывающейся Европейской цивилизации. Более молодой поклонялся более зрелому и в тоже время опытному, не имея перед последней никаких моральных обязательств.
Поначалу я даже не спрашивал у Гриши замужем Руфина или нет. Выросшего в нерелигиозной семье и в обществе, которое десятилетиями открыто отрицало Бога, для меня это не имело значения. Для Гриши вероятно тоже. Меня удивляло лишь, что порой они милуются, а иногда их свидания напоминают встречи официальных лиц. Сухое приветствие, несколько слов, пара кивков – и всё, разошлись.
Иногда встретившись, они о чём –то долго шептались на улице, при этом Руфина, время от времени пытливо заглядывала Грише в глаза. А он, будто принимая вызов, также прямо смотрел на неё. Я рассказываю об этом так подробно, потому что очень часто, выйдя вслед за Гришей покурить, я, стоя за стеклянными дверьми, невольно подглядывал за ними. Пообщавшись некоторое время таким образом, они расходились, даже не поцеловавшись. Как раз тогда у меня впервые возникла мысль, что на этих свиданиях они обмениваются деловой информацией и о проявлении чувств тут не может быть и речи.
Иногда Гриша приглашал меня после работы к себе домой, чтобы я мог переночевать у него. Он жил один, в шикарной двухкомнатной квартире, которую, по его словам, подарила ему мама, и у него было довольно уютно. Спали мы в разных комнатах.
Однажды из любопытства я заглянул в Гришину спальню и увидел, что там всё очень мило и со вкусом обставлено: у телевизора был обитый густо-синим велюром пуфик, шторы почти двинуты, что дополнительно создавало очень интимную обстановку. В этих сумерках мягкий прикроватный плюшевый коврик, разноцветное покрывало на кровати, модный светильник, тот самый, с пучком переливающихся на кончиках в темноте разноцветных огней, и всякие забавные висюльки на стенах создавали непередаваемо амурную атмосферу.
Думаю, попадая сюда, ни одна женщина не могла устоять. Гриша этим пользовался. Со временем, этим научился пользоваться и я, начав приглашать в Гришину квартиру, с его, разумеется, разрешения, всяких симпатичных девушек.
Даже в те периоды, когда у меня не было пассии, я предпочитал оставаться у Гриши. Дома в то время у меня царил полный кавардак – отчим пил, мать, боясь оставаться ночевать дома, убегала ночевать к знакомым, захватив с собой мою сестру.
Вечерами, приходя к Грише с работу, мы пили коньяк, закусывая его лимонами с сахаром и орехами кешью, как это делали все нормальные люди в западных фильмах, смотрели телек, а если нам было скучно, то приглашали каких –нибудь девушек.
Лишь много позже, я узнал, что квартиру эту ему подарила вовсе на мать, как он говорил, а она была съёмная. Возможно, что её даже снимала для Гриши сама Руфина.
По крайней мере, когда однажды, уже после разрыва с Гришей отношений, я зашёл сюда, чтобы что -нибудь про него разузнать, дверь мне открыла незнакомая женщина и заявила, что Гриши тут никакого нет, и где он, она понятия не имеет!
Порой сюда, заранее об этом предупредив по телефону, наведывалась Руфина, чтобы остаться с Гришей до утра.
Помню, как -то утром, ставя на кухне чайник, я увидел её, шедшую в ванну в одних трусиках и без бюстгальтера. Трудно объяснить, что я испытал, увидев её обнажённые, свисающие груди сорокалетней женщины, похожие из –за целлюлита на осиные гнёзда.
Но удивило меня даже не это, а то, что, встретившись со мной взглядом, она не сделала никакой попытки прикрыться, будто я для неё был пустым местом. Как потом объяснил мне Гриша, Руфина была совершенно не стеснительной. То есть, в ней вообще отсутствовал стыд. Однако, тут было и что –то другое, о чём говорили её глаза. Что именно –я тогда ещё понять не мог. Но этот взгляд будто прибил меня к полу. Пройдя мимо меня, Руфина закрылась в ванной, я плюхнулся на кухонную табуретку, застыв в какой –то немой прострации. Какая женщина, думал я!
Удивительно, под одеждой Руфина была совсем не красавицей. Однако при всём том, я чувствовал, что завидую Беридарову –спать с такой интересной особой! Может, я ей нравлюсь, просто она это скрывает?», думал я. Иногда женщины вот так себя ведут, чтобы вызвать к себе дополнительный интерес. Короче, с этого момента, я начал думать, а не нравлюсь ли ей. Жаль, что после этого случая, я сколько раз потом не пытался обратить на себя её внимание, у меня это не получалось.
Признаюсь, какое -то время Руфина была для меня просто наваждением. Я её видел во сне. Она садилась перед мной голая на кресло, раздвигала ноги и делала очень неприличные вещи. После этих снов мне очень хотелось, во что бы то ни стало, с ней сблизиться. Я всё думал, как к ней найти подступ? И не находил. После той единственной утренней стычки, мы больше вдвоём не оставались.
И вот однажды всё выяснилось.
Был обычный сентябрьский день. За окном моросило. Настроение у меня тоже было пакостное. Дело в том, что накануне вечером я снял остатки продуктов и обнаружил крупную недостачу - три тысячи. По советским меркам это были огромные деньги. Я сидел и думал, как могло произойти, что такая прорва денег исчезла? И не мог понять.
Вдруг ко мне в кабинет зашла одна из официанток и сказала: "Там к вам пришли". "Кто?", не понял я. "ОБХСС", загородив рот ладошкой шёпотом добавила она.
У меня всё похолодело внутри. Было очень странно, что сразу после снятия остатков ко мне пришли с проверкой. Таких совпадений не бывает. У меня сразу возникла мысль, что меня заложили.
На ватных ногах я поспешил в сторону кухни. По дороге я лихорадочно соображал, что делать. Если проверяющие примутся снимать остатки и выявят недостачу – то всё, суд и тюрьма обеспечены. В СССР и за меньшие суммы могли посадить. А тут - три тысячи. Как же теперь выкрутиться?
У самой кухни я начал замедлять шаги, увидев из глубины коридора возле барной стойки каких –то людей и рядом с ними вынимающего из кассового нутра контрольную ленту красного, как рака, Беридарова. Бросив короткий взгляд в мою сторону и увидев меня в глубине коридора, он вообще пошёл весь пунцовыми пятнами. Развернувшись, я побежал в кабинет Пшеницына.
Коля Пшеницын был нашим директором и, кроме того, идейным вдохновителем. Он был поставлен на эту должность городским Комитетом комсомола и следил за тем, чтобы в кафе не было пьянства, разгула, краж и других безобразий. А тут –недостача!
Коля, переболевший в детстве рахитом, признаться, и так не слишком хорошо выглядел. И мне бы не хотелось, чтобы ему пришлось покупать себе теперь ещё и кардиостимулятор! Если честно, Коля мне нравился. Конечно, будь у меня время, я бы что -нибудь придумал. Но времени на размышления у меня как раз и не было. Сев напротив Коли, я максимально коротко изложил ему суть моего визита, а именно, что у кафе недостача по кухне- 3000 рублей.
По мере того, как я ему всё это говорил на его лице, похожем на не до включённую передачу, пропечённый, но не взошедший хлеб, деформированную чьим –то коленом лиру, ладанку с вдавленным ртом и обезображенном заячьей верхней губой, появлялось выражение крайнего удивления, растерянности и немотивированного веселья. Однако глаза Коли, при всём этом, были, как ни странно, были полны сочувствия. Не дав ему опомниться, я попросил его срочно выдать мне деньги из зарплатного фонда и внести их в кассу, как плату за банкет. Это были уже перестроечные времена. Документы составлялись по облегчённой форме, и расходную накладную легко можно было оформить, пока сотрудники ОБХСС снимали остатки и подсчитывали выручку.
- Дальше что будем делать? - Спросил Пшеницын, дохнув на печать и прижимая её к платёжке о банкете.
- Напишу заявление, как только всё закончится, - отвёл я глаза. – Деньги я частью внесу, у меня есть сбережения, а частью вычтешь из зарплаты.
Он посмотрел на меня.
- Из моей естественно.
- Это другое дело, -сказал он.
Когда снятие остатков закончилось, и недостачу сотрудники ОБХСС не выявили, чему они все, как я заметил сильно удивились, я снова пошёл к Пшеницыну и написал заявление об уходе по собственному желанию. В глубине души я был уверен, что Коля его не подпишет. Он был добрым малым, и все это знали. "Ну, сделает ещё одно китайское предупреждение, думал я, и всё". Однако Пшеницын неожиданно для меня заявление подписал. Убирая его в стол, он прогундосил себе в нос:
- Для тебя лучше будет, если ты уволишься.
- Почему? –Удивился я.
- Тобой тут стали часто интересоваться.
- Кто? -Удивился я.
- Люди из органов.
- Но почему?!
- Как почему? Мы первое хозрасчётное кафе в городе. У нас зарплаты выше средних раза в четыре. Потом ты всё время в Торге получаешь дефицитные товары -икру, балыки. Это в то время, как в столовых рабочих кормят говяжьим выменем. Тут мне уже давно из разных мест намекают, что мне пора делиться. А я делиться ни с кем не собираюсь. Я эти деньги кровью и потом заработал. Я отсюда сутками не вылезаю. Мне вон помыться некогда.
Я посмотрел на грязные, сальные Колины волосы и кивнул.
- Мне мебель сейчас оплатить надо, -продолжал Коля. - Я её решил обновить для кафе. Позор, люди сидят на драных диванах. В планах видеомагнитофоны купить, чтобы народ фильмы смотрел. То, что мы побогаче других, это многим тут не нравится. Вот и лезут все по очереди. То Народный Контроль, то Контрольно - Ревизионное Управление. Теперь вот ОБХСС пришёл. Кстати, Руфина Гришкина, знаешь, кто она?
- Кто?
- Жена одного бандита. Он в тюрьме сидит за убийство.
Вытаращив глаза на Колю, я взялся за голову.
- Да, та ещё птичка. Ты с ней поосторожней. У неё везде связи, пронырливая дама, опытная. Раньше работала на центральной базе, товар распределяла. Кому дефицит, кому что. В золоте купалась. Потом её взяли, чудом срок не получила. Уволилась. Но связи остались. Она всех знает. Кто сколько берёт, кто какие откаты делает. Говорят, она до сих пор потихоньку всем рулит и многие у неё с руки кормятся.
И тут я понял, как всё происходило. Я целыми днями занимался тем, что выбивал продукты, придумывал меню, готовил и подавал, обслуживая банкеты, а также ездил на базу за продуктами. В моё отсутствие Гриша по моему же указанию должен был принимать наличные от посетителей и пробивать всё по кассе. Последнее время я перестал его проверять. Ведь мы были друзьями! Сколько он у меня украл, думал я, если по самым скромным моим мы за этот период должны были быть в плюсе тысяч на восемь?
Вздохнув, я написал заявление об уходе.
Больше в системе Торговли я не работал.