Подорвался на оставленном карателями взрывном устройстве и дед Захар Лукьянов. С того берега ставка услышал Васильков плач, приподнялся, – дедовы гуси паслись неподалёку, – старался рассмотреть, что произошло у пацанов… Заторопился: очень уж горько плакал мальчишка… Прытким бегуном дед давно не был. Бежал, спотыкался, ругал себя за неловкость… Уже когда ставок обогнул, узнал Василька Степанова… А старшего, Гришку, не заметил сначала. Показалось деду – кровь на траве?.. И тут же рвануло снова. Василёк втянул голову в плечи, зажмурился. А потом увидел, что дед Захар – он на днях смастерил Васильку настоящий боевой крейсер, и они с Гришкой тут же попробовали, как он плавает по Луганке, – тоже лежит в луже крови… Потом никто из жителей Замостья так и не смог понять, как Василёк уберёгся, не наступил на притаившуюся смерть: замаскированные взрывные устройства были оставлены недалеко друг от друга.
В медпункте фельдшер Любовь Андреевна осматривала Катерину. Строго свела светлые брови, – надо бы в Славяносербск: угроза преждевременных родов. Да как доедешь, если вот снова гремит: Люба с Катей переглянулись, когда прогремел первый взрыв, – где-то рядом совсем, у ставка, что ли?.. Катерина почему-то побледнела, поднялась, за спину взялась:
- Пойду я, Люба. Отлежусь – пройдёт. – Усмехнулась: – Не впервой мне.
А в глазах – непонятная тревога.
Люба покачала головой:
- Подожди, Кать. Посиди минутку: я всё же попробую в «Скорую» дозвониться.
Не успела набрать номер, как в кабинет ворвалась Настя Калинина. Катерину и не заметила, сразу – к Любаше:
- Оой, Любонька!!! Беда какая у нас!.. Мальчишка Степановых… и дед Захар – там, на берегу… Ой, Люба!.. Сколько крови там! Оба… – Тут только увидела Катерину, беспомощно сползла по стенке, сжала голову ладонями, заплакала…
Катя поднялась… Ещё не поняла, о чём это Настя… К своей тревоге прислушалась. И потемнело в глазах… Лишь на секунду ослепительная вспышка озарила вдруг Серёжкино лицо… успела рассмотреть его грустные глаза, и ей показалось, что рядом с Сергеем – их старшенький, Гришенька…
Люба подхватила Катерину, крикнула Насте:
- Чего расселась! Сопли утри. И помоги мне, – не видишь?!
Вдвоём они бережно уложили Катерину. Любаша поняла: роды начались. А ей приходилось принимать роды только во время практики. Тогда рядом были акушерка и опытный врач. Да и роды – самые обычные, без осложнений… А сейчас сердце Любашино рвалось: Катерину не оставишь, и на берег надо бежать, – Господи!!! Что же там с мальчишкой, с дедом? Живы ли?
Настя покачала головой, повторила:
- Оба… Там, Люб, много людей, – кто-то скорую вызывал… надеялись. Ты давай, – Катьке помоги. А там тебе нечего делать.
Любаша зло – от безысходного отчаяния… – сверкнула глазами:
- Сама знаю, что мне делать!
Но – не знала… Сдерживалась, чтобы не завыть раненой волчицей.
А война, что второе лето самозванкой хозяйничала в луганской степи, сегодня разгулялась безудержно: загремела-засвистела страшным перекрестным обстрелом, упивалась разрывами мин, – каратели работали по сёлам крупнокалиберными миномётами.
Зазвенели стёкла… Люба похолодела: значит, целенаправленно бьют по медпункту… Не помня себя, выбежала на улицу. Стреляли со степи, – Люба даже рассмотрела людей – ???!! – в форме ВСУ… Закричала, протянула руки – туда, к тем, кто стрелял-угождал своей сумасшедшей хозяйке:
- Вы что делаете! У меня женщина рожает! Куда стреляете!..
И сама не слышала своего голоса.
… Григорий рванул на Серёгиной груди потяжелевшую от крови камуфляжную куртку. Склонился. Не верил, что Серёгино сердце не стучит: попробуй, – расслышь его, когда на Станицу Луганскую идут десятки танков и БТР-ов!
И шептал, и кричал:
-Серёга!.. А ты ж говорил!.. Ты ж говорил, Серёга!!! Что с тобой ничего не случится, – у тебя ж пацаны, двое! И Катерина ждёт! Серёга!!! Она ждёт тебя, – я знаю!!!
А ей – той, что хвастливо и высокомерно звалась именем война, – сегодня всего казалось мало… Так и не узнал Серёга Степанов, что этим утром Гришенька, старший его, Катеринино повторение, погиб на берегу ставка… Не узнал, что Катерина всего на минуту пришла в себя, успела увидеть их совсем крошечную девочку, и тут же от боли, что прожгла Катюшину голову, снова всё – теперь навсегда – заволокла темнота…
А ещё этим днём тихо, безотрадно всхлипывала ласковая Луганка: рядом с дикой яблоней разорвалась мина, и деревце вспыхнуло, – сначала огонь разбежался по тоненьким веткам, а через мгновение охватил яблоню от корня до самой верхушки…
… -Ты? – Наталья безразлично смотрела на Андрея. Потом окинула его удивлённым взглядом: Андрей был в форме луганских ополченцев. – Удивление тут же сменилось насмешкой: – Ты как к нам? Чи не пригодился в батальоне «Айдар», Андрюша?
Андрей усмехнулся: ну, Наташка!.. Сколько лет терпел твой язык… а готов ещё сто лет терпеть.
- Он мне не пригодился, Наташка. Батальон «Айдар» не пригодился мне. Искал я тебя, – ещё с прошлой осени.
Наталья с надеждой затаила дыхание:
- Так ты… почти и не служил у них?
Андрей закурил:
- Почти и не служил, Натаха. Вспоминал, как ты про Ивана Лычаного и Антонюка рассказывала. И стыдно стало: был бы батя живой, как в глаза ему смотрел бы… – Андрей помрачнел: – К карателям служить подался… Сдал, выходит, им хутора наши по Северскому Донцу… Бати нету, – так ты прости меня, Наташка. Ты жена моя.
Наталья заносчиво вскинула взгляд:
- Чтоб по-прежнему женой я тебе была, Андрюша… Посмотрим, как воевать ты будешь.
- И воевать буду, Наташ. И – зовут меня на службу в Министерство Государственной Безопасности Луганской Народной Республики. Я ж офицер.
- И сколько ж ты, Андрюша, у них, у айдаровцев-то, прослужил?
- А как увидели с мужиками, что творят они по посёлкам, так и ушли, – на третьи сутки. Пятеро тут служат, под Станицей. Трое домой подались, в Армию ДНР. Виделись недавно под Донецком, – воюют мужики.
К сентябрю – устала, что ли, война… Затаилась в недоумении: да что же это за степь такая!.. Что ж они, шахтёры да пахари здешние, – на смерть стоять будут за берега Луганки и Северского Донца! Сколько выжжено уже… и вытоптано по этим берегам! А они так и пахнут пресной свежестью, так и дышат ласковой мятной прохладой, – от рек этих, от берегов, что ли, сила нескончаемая… и такая застенчивая нежность – к степи, к жёнам и подругам, к детям – у этих простых, грубоватых мужиков с почерневшими от угля ладонями.
И между затишьями спускаются в забой шахтёры. Пшеницу сеют, – Григорий поздней осенью снова сел за штурвал комбайна, прислушивался и к себе, и к машине: а что, – помню! И комбайн руки мои не забыл, слушается… Как будто и войны нет.
Любаша назвала малютку Катюшей. Григорий, было, заговорил о том, чтобы разыскать хоть какую родню Василька и девочки… Люба нахмурилась:
-Нет у них никого, ты же знаешь. Мать Катина через неделю, как похоронили Катерину и Гришу, умерла от сердечного приступа. И Сергеевых никого не осталось. – Решительно подняла глаза на мужа: – Я, Гриш, её никому не отдам. – Налила в бутылочку тёплого разведённого козьего молока, взяла малышку на руки. Голос Любашин вздрагива: – Она, Катюшка, когда родилась, даже не закричала… А тихо так, горько плакала. Принесла я её домой… А Василёк целую ночь не отходил от неё. Не говорил ничего, только смотрел, – тоже горько так… Что ж, Гриш… Вот так случилось, что у нас с тобой в одночасье сын с дочкой появились. С Анюткой расти будут.
Гришка прикрыл вдруг повлажневшие ресницы. Обнял Любашу, прикоснулся губами к её волосам:
- Я люблю тебя…
А весной, когда лепестками воронцов снова вспыхнула степь за Луганкой, Григорий негромко сказал Любаше:
- Как уложишь детей, – приходи на берег. Я буду ждать.
Гришка вышел, а свекровь внимательно присмотрелась к закрасневшейся Любаше, улыбнулась:
- Ты прямо как на свидание собралась!
А свидание и было… Целовал Григорий Любашу, пока не припухли её губы. И голова кружилась от её чуть слышного:
- Ещё…
Домой возвращались, когда уже чуть светлело нал Луганкой. Григорий рассмотрел, что от корня дикой яблони поднялся крошечный росток – смело так… Кивнул Любаше:
- Люб, смотри!..
Любаша ошеломлённо присела над ростком, прикрыла его ладошками:
- Грииш! А он сильный такой…
Григорий улыбнулся:
- Значит, расцветёт когда-то.
Они не знали, сколько дней, месяцев… лет в их степи, на мягких, ласковых берегах Луганки и Северского Донца будет сумасбродно хозяйничать война… Дней этих впереди было немеряно много. А на восьмую весну гражданской войны на тоненькой, но уже окрепшей дикой яблоньке появились бело-розовые цветы.
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5