Сегодня в очередной раз убедилась в невероятной чуткости Зёминой души и его тонкой, прямо-таки тончайшей душевной организации. Очень тонкой. И очень ранимой.
Я пришла с работы не в духе. Ну, это как раз вполне объяснимо – я тупо замёрзла. На улице относительно тепло, по крайней мере, в куртке я чувствую себя сносно. Но «офис», где я работаю, отличается гадкой особенностью: летом в нём душно, даже если на улице не жарко. Начиная же с осени в нём адски холодно. Причём холодно, как ни одевайся. Здание нашей конторы построено неизвестно сколько лет назад, старожилы говорят, что в 60-м году прошлого века оно уже стояло, то есть минимум шестьдесят лет ему есть. И зараза, хоть бы шелохнулось! Сайдингом обшили – и стоит, пугает народ дальше. Поэтому надежды на смену дислокации у нас нет. Зимой окна обледеневают изнутри – в этом есть даже какой-то некий шик. «Во-первых, это красиво…»
Особой прелести нашему личному адику добавляет факт, что по осени к нам дружными таборами приходят мыши. Целые семейства мышей, начиная от грудных младенцев до дряхлых двухлетних бабушек, мигрируют каждую осень из близлежащих садоводческих товариществ в поисках съестного. Жестокосердные горожане, целое лето прикармливающие поголовье грызунов забытыми на террасах сушками, по окончании дачного сезона покидают СНТ и, не оглядываясь, отбывают в свои бетонные коробки. А покинутые сиротки подбирают хвосты, сопли и грудных младенцев и прутся в наши конторы. И начинают греться и везде ходить. Они ходят по полу, по подоконникам и даже по рабочим столам, причём, поскольку график работы у них совпадает с нашим, ходят по столам и днём.
Поэтому иногда тишину рабочего дня разрезает истошный женский крик. И каждый раз мы с коллегами удивляемся: из года в год одно и то же, неужели нельзя привыкнуть?! Какие, понимаешь, легкоранимые барышни. Ну мышь! Ну две мыши! Ну десяток даже! Было бы о чём переживать… Махни на неё газетой – мышь дисциплинированно убежит: мы проверяли. А печеньки я храню в металлической банке от чая. И все хранят всё в жестяных банках.
В итоге иногда случается страшное: кто-то из членов мышиной семьи отходит в мир иной, видимо, от голода. Ну или от нервов: эти тётки так орут! Как будто мышь увидели!
По странной прихоти для окочуривания мыши выбирают наш второй этаж. И мрут где-то в стене. Или под полом. Сволочи, чо! И тогда мы начинаем искать. Сами понимаете – не искать нельзя: тут даже проветривание не поможет.
Что-то я опять отвлеклась… В общем, сегодня мы искали очередную мышь. На сей раз она выбрала кабинет нашей начальницы. Видимо, это была какая-то амбициозная мышь: мой скромный кабинет с дыркой в потолке ей не подошёл.
Ну, к исходу рабочего дня трупик мы всё же нашли и призвали нашего бессменного выносильщика почивших мышей, водителя. Уже больше десяти лет это одна из его обязанностей. Начальница не раз задумчиво рассуждала о том, что нужно этот пункт прописать в должностной инструкции водителя – на случай, если он всё же решит уйти на пенсию и придётся искать кого-то на его место.
В общем, теперь вы понимаете, почему я пришла домой не в духе. Помимо того, что замёрзла, разумеется.
Вот хожу по квартире, бурчу о том, что вот, «можно было бы и пропылесосить! Два часа как дома, а бардак как был, так и валяется! И посуда чего в раковине стоит?! Поел – помыл, первый раз, что ли?! И шорты убери с дороги. В стирку, куда ещё?! И хлеба купил? А, купил? Молодец! А чего не убрал? Убери в пакет – засохнет! Котов мог бы и покормить, ходишь тут мимо! И лотки… а, помыл? Молодец! Чай завари!»
И тут – Зёма. Он, конечно, всегда, но сегодня как-то особенно.
Прямо под ногами! То ли сидит, то ли ходит. Даже молчит. Но бесит.
- Зёма! – рявкнула я, в очередной раз едва не убившись о косяк и ударившись мизинцем о пылесос, потому что под ногой внезапно материализовался Зёма и пришлось подпрыгивать.
- Зёма! – рявкнула я, пытаясь закрыть шифоньер, откуда на меня вывалилась спортивная сумка, на которой верхом сидел маленький белый котик.
- Зёма! – рявкнула я, шваркнувшись плечом о дверь ванной, потому что под ногой опять откуда-то оказалась тощая тушка с задранным на спину хвостом.
- Зёма! – рявкнула я, чуть не прищемив котика дверью туалета, потому что Зёма ринулся внутрь следом за мной так, будто терпел с самого утра.
Какая ещё дверца?! Не слышал…
Каждый раз, когда я рявкала, Зёма вздрагивал, шарахался в сторону и стекал по стеночке – переживал очень.
Наконец, устав от собственного рявканья, я сварила себе кофе и устроилась с книжкой в планшете на кровати: пятнадцати минут мне должно было хватить, чтобы передумать всех убивать.
И тут-то Зёма и проявил свою тонкую и отзывчивую душу.
Он сел передо мной и стал смотреть. Как он смотрел! Целый монолог бежал в этом хрустальном голубом взгляде.
- Я так тебя понимаю! Ты накричала на меня! Целых четыре (!) раза накричала! Но я тебя не виню, слышишь? Нет, не виню!
Ощущаете благородство, чуткость и великодушие? Чувствуете его? Прониклись?
- Ты так устала, что даже позволила себе накричать, - смотрел на меня Зёма. - И на кого?! На меня! На твоего маленького белого котика, хрупкого, беззащитного страдальца… Да! Кричи на меня, кричи, измывайся, можешь даже ударить (несильно!) – я всё вытерплю, всё прощу, ведь такова моя доля… Смирился. Прощаю.
Я пыталась прикрыться от этого пронизывающего и просветлённого взора хотя бы планшетом. Зёма мягко протягивал лапку и отодвигал планшет.
Короче… не было у меня пятнадцати минут на полежать. И пяти не было. Пришлось идти в кухню, куда, как известно, вход запрещён всем, у кого из документов только усы, лапы и хвост.
Но какова натура?! Какое исключительное благородство! Я прослезилась (несильно!). Но в качестве компенсации добавила в кофе алтайский бальзам на 24 травах, как уверяет этикетка. Сработало не хуже Зёминого взгляда и при этом без винного (от слова «вина», а не «вино»!) послевкусия.