Сегодня я решил напомнить читателям моего блога, что я не просто рассказываю интересные истории из жизни национальных литератур, но ещё и сам их исследую. Поэтому иногда я буду размещать здесь свои научные статьи о литературе народов России, которые уже вышли в разных изданиях. В этот раз я познакомлю вас со статьёй "Бурятский и якутский исторический роман 1990-х гг.: образы лидеров в национальной традиции". Я написал её в 2019 году. Это была моя первая попытка найти что-то общее в современных литературах народов России. Мне повезло прочитать два романа - один бурятский, другой якутский - которые были написаны в одно и то же время и затрагивали общую проблему - идеал национального лидера. Появилась идея сравнить эти два романа. Что в итоге у меня получилось - читайте ниже.
В 1990-е годы литературы народов России вступают в новый период своего развития. Освободившись от идеологического контроля, национальные писатели обращаются к темам и образам прошлого, чтобы ответить на запрос общества о восстановлении исторической справедливости и создании новых национальных идеалов. В процессе конструирования исторической памяти народов происходит «критика официальных версий истории и возвращение вытесненных составляющих исторического процесса», «возвращение репрессированной памяти сообществ <...>, чья история игнорировалась, скрывалась или уничтожалась» [7, с. 22]. Главная цель – удовлетворить «потребность в утверждении собственной идентичности через обращение к прошлому» [7, с. 26]. Так в бурятской и якутской литературах возникают исторические романы о событиях далёких XVI–XVII веков, когда народы, ещё не вошедшие в состав России, впервые проявили свою политическую волю под руководством национальных лидеров. Речь идёт о трилогии Владимира Гармаева «Десятый рабджун» (1991, 1997, 2008) и романе Далана (Василия Яковлева) «Тыгын Дархан» (1993). Очевидно, что авторы обращаются к великим свершениям прошлого в тот момент, когда их народы вновь находятся перед историческим выбором и должны определить свой путь в изменившейся политической ситуации. В это время прежняя идея общего пути всех народов России ставится под сомнение, национальные республики проявляют стремление к автономизации культурной и политической жизни и возрождению забытых традиций. Впервые за долгие годы национальная литература выдвигает на первый план образы лидеров – представителей национальной элиты, призванных выступать от имени народа и добиваться для него лучшей судьбы. О том, какое содержание вложено в данные образы, и пойдёт речь в настоящей статье.
Смотрите также мою подборку "5 романов о средневековой истории народов России"
Бурятская и якутская литературы примечательны тем, что они зародились ещё до революции, и потому, рассматривая литературный процесс конца XX века, мы можем наблюдать возвращение к темам и образам, с которых начиналась история этих литератур. Трилогия «Десятый рабджун» повествует о том, как хори-буряты откочевали из Монголии к Байкалу под предводительством двух выдающихся личностей – Бальжин-хатун и Бабжи-батора. Об этом же были и первые произведения бурятской литературы, созданные в XVII–XVIII вв. Образы Бальжин-хатун и Бабжи-батора можно считать первым опытом художественной типизации национальных лидеров в бурятской культуре. Остановимся для начала на образе Бабжи-батора.
Героический архетип остаётся востребованным в любую эпоху, поскольку в образе героя воплощена надежда народа на безопасность и защиту от внешних угроз. После событий XVI–XVII вв. Бабжа-батор стал персонажем народных преданий и исторических песен. В годы Великой Отечественной войны Намжил Балдано создал пьесу «Бабжи-Барас-батор», где легендарный бурятский военачальник предстал примером неиссякаемого мужества и стойкости, готовности вести бой до победного конца. Образ Бабжи в этой пьесе был отражением патриотических чувств советского народа в период борьбы с врагом. Изначальный контекст образа Бабжи-батора впервые восстанавливается в пьесе Доржи Эрдынеева «Бальжин-хатан» (1984). Там он является союзником хатан в её противостоянии с ханом Бубэем, который не хочет давать свободу хори-бурятам. В романе «Десятый рабджун» Бабжа-батор – один из центральных героев, объединяющий все части трилогии. Изображение Бабжи у В. Гармаева не ограничивается его боевыми подвигами, автору важно показать героя как образцового сына бурятского народа, в ком соединились лучшие качества мужчины. По ходу развития сюжета он из молодого воина становится предводителем племени, которому доверяют свою судьбу все люди народа хори. От эпизода к эпизоду Бабжа-батор меняет роли – он воин, охотник, друг-побратим молодого Баясхалана, начальник личной стражи Бальжин-хатун и, наконец, глава племени. Всё, за что он ни берётся, удаётся ему как нельзя лучше. Реалистические приёмы в создании образа соседствуют с фольклорными, навеянными сказочной и улигерной традицией [9, с. 198]. Мифологическая идея героя, который спасает народ в трудный час, совмещена с концепцией народного лидера, пришедшего к власти демократическим путём, благодаря своим личным качествам и заслугам.
Теперь подробнее рассмотрим природу образа Бальжин-хатун. Образ женщины-лидера традиционен и специфичен для бурятской культуры, его истоки можно заметить в общемонгольской традиции (мать Чингисхана Оэлун в «Сокровенном сказании», «Повесть о мудрой ханше Мандухай»). Свидетельством особого интереса бурят к образу Бальжин служат дореволюционные легенды и рукописные повести, в которых показаны её своенравность и решительность, а также самоотверженность, благодаря чему хори избежали власти маньчжуров.
Архетип, лежащий в основе образа, получил новое художественное воплощение в пьесе Базара Барадина «Великая сестрица-шаманка» (1921). Шаманка Эрехэн «воспринимается как исключительная историческая личность, исполняющая волю народа», она «понимает, что не в силах достичь личного счастья, соединиться с любимым человеком, поскольку она вынуждена исполнить миссию, предначертанную ей судьбой, принять в конечном итоге трагическую смерть» [5, с. 41]. Эта фатальная предопределённость судьбы женщины-лидера в бурятской традиции, её отрешённость от личных проблем и подчинённость интересам народа стали значимой чертой образа, которая, впрочем, интерпретируется авторами по-разному. Д. Эрдынеев в пьесе «Бальжин-хатан» (1984) создаёт мифопоэтический образ главной героини, «воплощение Небесной женщины – Матери всего живого» [5, с. 107]. К ней обращается народ хори, когда не находит защиты в лице своих правителей, и Бальжин, как настоящая мать и покровительница всех людей, приносит свою судьбу в жертву народу, чтобы вопреки уговорам мужа и угрозам Буубэя-бэйлэ и свекрови спасти бурят от маньчжурского завоевания, а в конце исчезает чудесным образом перед изумлёнными воинами, посланными убить её. Эта Бальжин – недоступная рациональному пониманию женщина, существо из иного, прекрасного мира. Бальжин-хатун в романе В. Гармаева – образ, построенный с использованием психологизма. Её судьба и исторические деяния объяснены обстоятельствами: Бальжин выдали замуж насильно, навсегда разлучив с любимым человеком, после чего единственной целью в жизни для неё остаётся благополучие полученного в приданое племени хори. Даже примирившись с судьбой и живя с Дай-хун-тайджи, она не может родить от него ребёнка – это указывает на то, что ей уготован иной удел, чем для всех женщин. Когда молодая жена нойона Бубэя, родственница маньчжурского правителя Нургаци, затевает вражду с Бальжин, эта вражда становится в центре противостояния маньчжуров и непокорных хори. Две женщины поднимают за собой преданных воинов, Бальжин принимает решение об уходе хори-бурят с земель солонгутов, подальше от непримиримо настроенных маньчжуров. В этом походе её, одетую как мужчина-воин, настигает вражеская стрела. С образом женщины-лидера в бурятской культуре связан мотив непокорности, отстаивания своих интересов, причём интересы личные и народные объединяются, и Бальжин-хатун находит в себе силу большую, чем у традиционных лидеров-мужчин, чтобы повести за собой народ.
Помимо собственно бурятской традиции на образы лидеров и концепцию национального пути в романе «Десятый рабджун» повлияли возникшие в современной бурятской культуре представления о Чингисхане, наделённом чертами «демиурга, защитника народа и веры, создателя справедливого образцового государства и его законов» [1, с. 121]. Образ Чингисхана как ключевой политической фигуры монгольского мира возникает на страницах романа, когда автор сравнивает раздробленную Монголию XVI века с его империей, которая мыслится как «золотой век», идеал государственности. Национальные лидеры, изображённые В. Гармаевым, предстают в свете качеств Чингисхана как идеального правителя – мудрого, справедливого, благородного, сильного и решительного. Более всего соответствуют эталону лидеры хори – старый нойон Саримай и его преемник Бабжа. Кроме них автор создал целый ряд образов правителей, чтобы читателю было с кем сопоставить протагонистов. Монгольские ханы Алтан и Бубэй вызывают неприятие тем, как они променяли свою исконную культуру и независимость на поддержку Тибета и маньчжуров. Маньчжурский правитель Нургаци создаёт новую империю, сталкивая некогда дружные племена между собой, чтобы обеспечить своё превосходство над всеми соседями. Китайский император накануне маньчжурского завоевания не способен взять под контроль свою большую страну и навести в ней порядок, чтобы дать маньчжурам отпор. Но племя хори, находясь в окружении этих раздоров и политических игр, остаётся верным древним традициям и стремится отстоять независимость от чьей-либо власти. Оно помнит, как когда-то находилось на службе у Чингисхана и совершало военные походы во славу его империи. Связь народа или личности с Чингисханом преподносится как преимущество, не теряющее значения даже спустя века. Бальжин-хатун говорит на совете племени, доказывая своё право руководить хори-бурятами: «Я женщина, но во мне течет кровь борджигинов, кровь кият-монголов, кровь самого Чингисхана!» [3, с. 928]. С образом Чингисхана связано представление о сильной, волевой власти, которая отстаивает интересы народа, поднимаясь над всеми конфликтами. В романе описана борьба шаманов с проникновением буддизма, и автор даёт понять, что они боятся потерять своё положение в обществе. Верховный шаман Ногто даже вступает в негласную борьбу с нойоном Саримаем за влияние на Бальжин-хатун, но победу одерживает нойон. Здесь можно увидеть параллель с борьбой за власть Чингисхана и шамана Тэб-Тэнгри, описанной в «Сокровенном сказании».
В романе якутского писателя Далана «Тыгын Дархан» в центре внимания – образ легендарного вождя Тыгына, который пытался объединить якутов накануне их встречи с русскими. Народные предания о нём, складывавшиеся на протяжении XVIII–XX вв., содержат как исторические, так и мифологические элементы [6, с. 4].
Образ Тыгына долго не использовался в якутской литературе, первое произведение о нём – пьеса Ивана Гоголева «Утро Туймаады» (1968), спектакль по которой был изъят из репертуара после единственного показа. Далан в своём первом историческом романе «Глухой Вилюй» (1983) делает Тыгына второстепенным персонажем, его образ служит фоном для событий романа, разворачивающихся в стороне от грозных деяний вождя. Основная идея романа – в осуждении вечной войны, которую вели племена на территории Якутии. Герои «Глухого Вилюя» пытаются скрыться от Тыгына и других воинственно настроенных вождей, чтобы жить мирной жизнью. Роман «Тыгын Дархан» создаётся в иной социокультурной ситуации. К этому времени образ Тыгына становится «символом этничности, единения якутов», «его имя символизирует также национальную государственность, суверенитет» [6, с. 18]. Писатель, решивший создать роман о жизни Тыгына и его политической деятельности, неизбежно столкнулся бы с противоречиями в образе вождя. С одной стороны, предания изображают Тыгына жестоким человеком, грозой свободных людей, и в то же время – он стал единственной личностью в истории народа саха, которого можно считать подлинно национальным политическим лидером. Проблема правителя и власти является одной из центральных в романе, и она решается в русле традиции якутской литературы XX века.
Мотивом действий Тыгына является забота о создании «Великого мира», единого государства якутов. Такую миссию завещал своему сыну отец Тыгына Муннян Дархан. Другие вожди не понимают пользы объединения, но Тыгын дальновиднее их. Беспокойство за судьбу родного народа сближает Тыгына с лирическим героем поэмы «Сновидение шамана» (1910) Алексея Кулаковского, первого якутского поэта и лидера дореволюционной интеллигенции. В поэме якутский шаман, душа которого во сне летала над миром и видела тревожные знамения, говорит, что якутам очень трудно придётся в окружении более многочисленных народов, что им нужно сплотиться и приложить много усилий, чтобы отстоять своё право жить в новом мире и оставаться якутами. Тыгына тоже волнует будущее. Его советник шаман Одуну рисует картины грядущего (которое для создателя и читателей романа является настоящим), где мир совершенно изменился и уже не узнать тех якутов, что когда-то жили под властью Тыгына. «С запада дуют пронзительные ветры <…> Если не сплотимся, не придём к согласию и единству, в недалёком будущем потомки наши тоже не найдут общего языка и разбредутся кто куда» [4, с. 430], – так шаман вдохновляет Тыгына на объединение народа. Роль лидера в народной судьбе, таким образом, связана с сохранением целостности народа в меняющемся мире, где легко потерять свою самобытность и вообще прекратить быть отдельным народом.
Проблема правителя и власти концептуально решена в трёх произведениях Платона Ойунского, созданных в неспокойные 1930-е годы: это драматическая поэма «Красный шаман», повесть «Кудангса Великий» и рассказ «Александр Македонский». Ойунский показывает трагичность миропорядка, при котором правитель наделён неограниченной властью. Страдают и его подданные, и он сам – когда осознаёт эфемерность власти и славы и недостижимость всех поставленных целей. Далан обращается к образам и идеям Ойунского, чтобы глубже раскрыть личность Тыгына. Ключом к решению загадки внутреннего мира вождя стала легенда о Кудангсе – мифическом правителе древних якутов, который готов был платить слишком высокую цену за будущее благо народа, в результате чего народ его покинул, сочтя безрассудным. В романе легенда упоминается несколько раз с точек зрения разных героев. Слуги Тыгына, пересказывая легенду, сравнивают Тыгына с Кудангсой. Для них он – непостижимый в своей жестокости правитель, подобный Орос Баю из «Красного шамана». Сам Тыгын иначе смотрит на сюжет легенды: он видит в Кудангсе родственную душу, такого же непонятого лидера, который хотел всем блага, но остался в полном одиночестве. Разочарование Тыгына в своём могуществе сближает его с образом Александра Македонского у Ойунского [2, с. 135]. Однако Далан, в отличие от Ойунского, не считает правителя источником зла, он признаёт, что характер истинного лидера противоречив, но иначе невозможно достижение цели – «негативный опыт героя не отменяет необходимости «общего дела» и национальной идеи как необходимых условий консолидации и объединения народа» [2, с. 136].
Кстати, по роману Далана в Якутии сняли фильм - о нём можно прочитать в моей подборке "7 экранизаций якутской литературы"
На примере двух романов, созданных в 1990-е годы, мы показали, что в литературе народов России этого периода возникает интерес к образам национальных лидеров. Культуры народов находят опору для своего дальнейшего самобытного развития в национальном прошлом. По мнению К. К. Султанова, историческая память в современных литературах России «позиционирует себя как «вечный двигатель» межпоколенческой коммуникации и национального самосознания» [8, с. 304]. Вот почему важна традиционность, преемственность в образах лидеров. Писатели создают эти образы, опираясь не только на факты истории, но и на более поздние представления, отсылают нас к национальным архетипам, чтобы доказать вневременную природу национального самосознания, а в отдельных случаях самостоятельно устанавливают связи между эпохами (культ Чингисхана у В. Гармаева, сравнение Тыгына с Кудангсой у Далана). В своём творчестве они смогли продолжить традиции национальных представлений о лидерах, создав актуальные с их точки зрения образы. Главной чертой национальных лидеров в бурятском и якутском романах является способность противостоять как внешним, так и внутренним факторам, препятствующим единству народа и его дальнейшему существованию. Так литература отразила вновь возникшую после демократических преобразований в России потребность в национальных лидерах – устроителях и защитниках национального бытия.
Примечания
1. Амоголонова Д. Д. Современная бурятская этносфера. Дискурсы, парадигмы, социокультурные практики. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2008. 292 с.
2. Бурцев А. А., Бурцева М. А. Якутский роман от Эрилик Эристиина до Егора Неймохова. Проблемы типологии и поэтики. Якутск : Издательский дом СВФУ, 2017. 214 с.
3. Гармаев В. Десятый рабджун // Антология бурятского романа : в 5 т. Т. 5. Улан-Удэ: Респ. тип., 2006. С. 451–952.
4. Далан. Тыгын Дархан / Пер. с якут. А. Е. Шапошниковой. Якутск: Бичик, 1994. 432 с.
5. Имихелова С. С., Шантанова Т. В. Женские образы в бурятской драматургии: архетипическое содержание и национально-культурный контекст. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2015. 142 с.
6. Парфенова О. А. Лидер в потестарно-политическом сознании саха (на примере исторических преданий о Тыгыне): автореф. дис. … канд. ист. наук. Якутск, 1999. 21 с.
7. Сафронова Ю. А. Историческая память: введение. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в С.-Петербурге, 2019. 220 с.
8. Султанов К. К. Репрезентация прошлого как доминирующий фактор самоидентификации в литературе постсоветского периода // Studia Litterarum. 2016. № 1–2. С. 302–321.
9. Цыренова С. С. Образ Бабжи Барас-батора в романе-дилогии В. Гармаева «Десятый рабджун» // Найдаковские чтения-3. Бурятия и тюрко-монгольский мир в литературном и фольклорно-мифологическом контексте : сб. науч. ст. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2010. С. 196–199.
Если вам было интересно, ставьте лайк и подписывайтесь на мой канал. Пишите в комментариях, что ещё вы хотите узнать о культуре и литературе народов России.