Григорий замедлил шаги. Привычно залюбовался Катюшиной лёгкостью: она поднималась по тропинке вверх, растерянно и взволнованно улыбалась, и её дыхание оставалось лёгким, – хотя тропинка была крутой и скользкой...
Григорий поддержал Катю, улыбнулся:
- Красивая ты!..
Простая весёлость Гришкиных слов удивила. Катя насторожилась:
- И – всё?.. – Прижалась к его груди: – Грииш!.. Не виделись ведь… целую вечность.
А Григорий вдруг смутился:
- К кринице хотел… Трактор на минуту остановил.
Катерина взяла его за руку:
- Никуда твой трактор не денется!
В Гришкиных глазах – неожиданно грустное сожаление… А Катя смотрела умоляюще:
- Гриш! Завтра… или послезавтра снова на позиции. Когда ещё увидимся? Ещё и зима скоро.
Григорий освободил руку, достал сигареты.
- На позиции – да. Завтра или послезавтра. Допахать бы… – Как-то виновато и вместе с тем – строго посмотрел Катерине в глаза:
- Сказать хотел. Кать, Серёга… Сергей твой под пули лезет. Мужики замечают, – будто рад войне.
Катерина досадливо отмахнулась:
- Мне его что – привязать?.. Не пускать?
Григорий – неожиданно для себя – повторил Серёгины отчаянно-горькие слова:
- Двое ж пацанов у вас…
Катя на минуту сникла. И тут же вскинула на Гришку глаза:
- Двое. Думала, – забуду тебя. Думала, после родов к Сергею привыкну… Старалась. А не получилось, Гриш. – Усмехнулась, бесстыдно призналась: – Когда… ночью… А я – твоё имя шепчу… Не замечаю. Один раз только, сквозь стон свой… сама вдруг расслышала… И он слышал, но – промолчал.
Катюшины стоны Гришка часто вспоминал… И от воспоминаний этих сладко кружилась голова, и сердце обрывалось, летело в какую-то немыслимо счастливую пропасть. А сейчас он вспыхнул: Серёгины глаза вдруг увидел…
- Кать, мы там… Отсчитываем каждую секунду: успел на землю упасть… или уклониться… голову прикрыть: жив, – и хорошо, дальше воюем. А Сергей не чувствует этих секунд… Словно ничего его не держит, – ни в настоящем, ни в прошлом… и ничего уже не будет в его жизни.
Катя незаметным движением слезинки смахнула:
- Я виновата, да?
Григорий взглянул тяжело:
- Кать, ты прости, что я так прямо. Там действительно война. И тебе с пацанами, если что… тебе нелегко будет без Серёги. – Слегка сжал её ладошку: – Побежал я, Кать. – Усмехнулся: – А то и правда, – завтра на позиции. Так и останется поле это невспаханным, – до весны… За что ж воевать тогда!
Обречённо… и всё же – с надеждой Катя напомнила:
- Ты же к кринице… Ты же воды хотел попить. Давай спустимся, – на минуту.
Ещё недавно, – ну… весной, когда цвела над Луганкой дикая яблоня, – вместо этой обречённой надежды в Катиных бесстрашных глазах, в её голосе была уверенность… Что ж, – рассудил Гришка… – Мы тоже не верили, когда уходили из Георгиевки. А потом вернулись туда… и аэропорт взяли. Так и у неё… у Катюшки, – заживёт, наверное… После войны. Был бы Серёга жив.
-Опоздал я с криницей, Катюш. Через пару часов темнеть начнёт. А в любую минуту… братья наши могут открыть огонь: им в кайф – по тракторам.
Наверх поднялись вместе. Катерина оглянулась: невесть откуда взявшийся ветер бросил им вдогонку горсть пожелтевших листьев дикой яблони…
Григорий кружил по полю: кажется, успеваю. Вспомнил, как над Георгиевкой летели журавли… Они с Сергеем Степановым долго смотрели им вслед, – так хотелось расслышать курлыканье. А журавли летели непривычно безмолвно, и это тоже, – как всё, что происходит с начала лета, – казалось сном. Только – какое ж курлыканье в грохоте орудий…Серёга спросил тогда:
- Как думаешь, Гришка?.. Вернутся весной?
Гришка усмехнулся:
- А чего ж, – если весна будет…
Серёга насмешливо поклонился:
- Пооолегчааало…
… В этот раз на позицияхСтепанов не высовывался, – як казав немолодой ополченец из шахтёров, – попэрэд батьки в пэкло… Григорий присмотрелся: счастлив, что ли, Серёга… А Степанов вдруг поддержал какую-то байку про жену… про ночное умение и смелость, – мужики вспоминали и правду, и полуправду, – чтобы не упустить земное, не оторваться от земли – безвозвратно… Сергей мимолётно взглянул на Гришку:
- Любо вспомнить, мужики… И воевать можно. – Подмигнул: – Любо?.. А куда ж казаку без… Любы!
Торжествовал Серёга откровенно, – чтобы понял Григорий… Чтоб вспомнил: Катерина – его, Сергеева, жена! И всё было, – как положено.
… Вечером, в конце рабочего дня, кто-то несмело приоткрыл дверь в кабинет фельдшера. Любовь Андреевна заполняла последнюю медкарту. Подняла глаза: Катерина… Сухо кивнула:
- Проходите, Катерина Михайловна.
-Я, наверное, поздно, Люб? – В Катином голосе – неожиданная робость. – Может, я завтра…
Люба закрыла карточку.
- У Вас же уроки с утра. Что случилось?
Пока Любаша осматривала её, Катя, казалось, не дышала… Чуть вздрагивали веки прикрытых глаз… Потом приподнялась:
- Да?..
И это слово-утверждение, сказанное в неприкрытом отчаянии, всё же таило надежду, что Люба ответит: нет. А Любовь Андреевна повторила её, Катино, слово:
- Да.
Катя одевалась. Руки её дрожали. Люба заметила, налила в чашку воды. Долго писала что-то в Катиной карте. Катерина не поняла её негромкий вопрос:
- Гришкин?..
А когда дошло… вдруг стыдливо прикрылась блузкой. Сама чувствовала, как виновато и растерянно оправдывается:
- Что ты, Люб!.. Серёжкин. Это с того дня… с той ночи, когда в ноябре они… – Запнулась. А продолжила уже спокойно и твёрдо: – Виделись мы тогда с Григорием. Но ничего не было. Беременна я от Сергея. И двоих от него рожала. Как бы ни было у нас с ним... с мужем, а рожать от другого я не стала бы.
- А чего ж растерялась так?
- А война, Люб! Не вовремя это.
- Кто ж выбирает. Что делать будешь? Решила?
Дрожащей рукой Катя прикрыла глаза. Война войной… А только не в войне дело… Сейчас впервые Катя призналась себе, что с той ночи как-то изменилось всё… Она убеждала себя этим словом: война… Объясняла этим словом то, от чего надвигалась смутная тревога. И в этом, – совершенно немыслимом до сих пор слове, – было спасение: что ж, – война…
А война… как же своенравно распоряжалась она тем, что казалось вечным… Катерине казалась вечной Серёжкина любовь. И она могла, – когда уже чувствовала медленно вздрагивающую Серёжкину плоть… когда он уже задыхался от поцелуев, – могла вдруг спокойно отвернуться к стенке, оставить его с этой дрожью и прерывистым дыханием. Что такого: ничего же не изменится! Раз это у него – навсегда! Он же сам говорил, что не может без неё жить, когда – за Гришкиной спиной! – сделал ей предложение…
А этой долгой осенней ночью Катерина как-то безошибочно почувствовала, что отворачиваться не надо… а надо понять то, что неумолимо происходило с Серёжкиной нежностью… А нежности не было. Вместо неё – грубоватое равнодушие… Просто – как воды напиться, что ли. Жажду утолить. Сергей и утолил… И – отвернулся. Утром собирался на позиции, – Катя беспомощно суетилась, хотела помочь… А он руки её отвёл. Уходил – кивнул:
- Сыновей береги. Далеко от дома не отпускай, – мины везде…
А война и дальше безжалостно самовольничала: разве можно было, чтобы Катя – вот так стыдливо, сбивчиво… горестно – рассказывала Любаше Гришкиной о непонятном Серёжкином равнодушии…
… А весной белые журавли-красавки всё же вернулись. Гришка радостно, по- мальчишески, смотрел, как устало и счастливо летят они с донской стороны в их луганскую степь. Затаил дыхание – стая снижалась… И Гришка знал: не дай Бог… вот сейчас загремят миномёты, – своими руками!.. За журавлей, что среди взрывов, в дыму и гари, возвращались в родную степь…
Обалдело свёл брови: за низким полётом журавлей медленно шли Сергей и… Наталья Малюгина, красивая, рослая ополченка из Луганска, их лучший стрелок… Журавли летели, и навстречу им взмахивал красными крыльями степной закат. А Сергей с Натальей остановились, и Серёга набросил Наталье на плечи свою куртку, а она – та, что не лезла за словом в карман и одним насмешливым взглядом запросто могла отшвырнуть от себя любого соскучившегося по жене или подруге ополченца, – доверчиво прижалась к Серёге…
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 8 Часть 9 Окончание
Навигация по каналу «Полевые цветы»