Среди грохота и пыли, – белого света не видно было… – Егор всё ещё слышал ухмыляющийся Юркин голос:
-А дальше – ещё интереснее!..
И всё куда-то отодвигалось… становилось беззвучным. Даже команду комбата не расслышал. Санька подошёл вплотную:
-Егор! С группой уходишь по течению Ольховой! Держать в поле зрения эту часть Георгиевки! Михаил – с тобой!
Егор молча кивнул, нашёл глазами Мишку… А рядом с ним увидел балагура Юрку Демидова… Демидов уже успел «стрельнуть» новую сигарету. И с отчаянной весёлостью снова рассказывал мужикам какую-то историю. Ветлугин поравнялся с Юркой, тронул за плечо:
- Рассказывай дальше, земляк.
Демидов оглянулся:
- А?.. А!.. Про Таньку-то твою!.. Смотрим, значит… А братуха твой, Санька, следом за ней, – к Донцу…
Юрка посмотрел в небо, отбросил окурок, неожиданно заговорил серьёзно.
- А метелил ты, Егор, братуху зря. Они даже не целовались с Татьяной. О чём-то говорили на берегу, – думаю, о грустном… Он вроде бы согреть её собрался, – всё ж осень стояла. А Танька по тропинке наверх пошла. А что на руки он её поднял, – так каблук у неё сломался… – Демидов вздохнул: – И зря вы в огороде тогда… в смерть! – Юрка вытащил из Егоровой пачки сигарету. – А мы что… Пацанами были. Так, краем уха слышал, что после свадьбы твоей вы с Санькой врагами лютыми стали. А увидел вас здесь, – смотрю, вроде вместе воюете! – Кивнул на Михаила: – Вижу, – Ветлугин! Твой? Или Санькин? Вы ж на одно лицо!..
Егор встретился с Мишкиным взглядом… Михаил смотрел внимательно и грустно. И всё время, пока отстреливались, Егор чувствовал на себе этот внимательный и грустный взгляд.
Уже ночью Егор отыскал Михаила. Он сидел на берегу Ольховой, – в этом месте Ольховая и Сухая сливаются. Егор молча присел рядом.
- Пап! – Мишка хотел улыбнуться, а голос его по-детски дрожал. Поэтому он снова замолчал, прикусывал какой-то стебелёк. – Пап, а… ты правда считал, что я… не твой сын?
Егор не отвёл взгляд. Только в горькой растерянности думал: что ж ты… так быстро вырос… не оставил времени… чтоб опомнился батя. Не подождал…
-Бать!.. А я, как себя помню… знал, что я твой сын. – Егор холодел, не мог понять, – улыбается Мишка… или плачет… А Михаил и улыбался, и незаметно вытирал рукавом слёзы… хотя в темноте отец не мог заметить его слёз. А Егор видел сейчас совсем маленького Мишку… чуть больше года мальчишке было, он ещё не разговаривал толком. Егор тогда с первой смены пришёл… а Мишка так радостно лепетал, приглашал отца поиграть с ним новой машиной, что дед купил. Егор не взглянул на малого… А он вдруг застыл со своей ласковой, радостной улыбкой… А потом тихо заплакал. Это и был единственный раз, когда Мишка плакал, – от его отцовской… упорной нелюбви. Сейчас Михаилу шёл восемнадцатый год… и он вытирал слёзы пыльным рукавом.
- Я, бать… когда ты в ночные работал… ждал тебя всегда. Не спал… а так, дремал. А услышу голос твой… что ты дома уже, вот тогда засыпал. Мне, бать, голос твой слышать надо было. – Михаил стыдился своих откровенных признаний, слёз стеснялся… И спешил убедить батю, что родные они…
- Я даже знал всегда… чувствовал, что ты сейчас скажешь… Слова твои наперёд угадывал, и радовался так, что угадал… А ещё, бать!.. Я ж, как и ты… всё левой рукой… С детства.
Егор слушал… Взволнованный, горький от обиды голос семнадцатилетнего Мишки захлёстывал отца , не давал вдохнуть, –от неясной боли сжималось горло, и боль эта опускалась в сердце… Мишкины слова… вообще-то, – такие детские объяснения, не имели сейчас никакого значения… Как и рассказ неожиданно встретившегося Демидова. Смысл был лишь в том, что Мишка, старший сын, стоял сейчас рядом… И было краткое затишье, – даже реки, Сухая и Ольховая, казалось, затаились под августовскими созвездиями… И Егор слышал, как стучит Мишкино сердце… и своё сердце тоже слышал.
- Бать!.. А сверчки-то поют! Полчаса назад мы стреляли… и по нам, – с четырёх сторон… А они поют!
Больше всего Егор любил пение сверчков августовскими ночами…
Перед восходом солнца опустился густой туман. Светало, но невозможно было рассмотреть ни бойцов, ни движущуюся технику. ВСУ во много раз превосходили силы бойцов Луганского ополчения. Оставалось совершенно непонятным: как получалось, что горели танки ВСУ… выходили из строя БМП, гаубицы, зенитные установки… Как получилось, что превосходящие количеством техники ВСУ отступили в начавшемся танковом бою под Георгиевкой. Со стороны аэропорта украинские силовики получили значительное подкрепление: подошли танки, БМП с десантом. Позиции ополченцев – под беспрерывным обстрелом гранатомётов: со стороны аэропорта обстрел вели силовики ВСУ, с противоположной – в каком-то бессмысленном, диком упоении стреляли айдаровцы… И знали лишь ангелы… что упадут братья одновременно… И в шальном мелькании неправдоподобных белых молний увидит Егор маленького Саньку, что бежал к нему по берегу Донца… И ничего нельзя было расслышать в грохоте и в стрельбе… А Егор – он ещё успел удивиться, как медленно он падает, – слышал счастливый Санькин голос, – брат звал его:
- Егоор!
И Санька, комбат с ласковым позывным Ясень, в эту самую минуту тоже падал, – ему показалось, что он взлетает… но там, на земле, оставался старший брат, и Саня срывался с высоты, – потому что слышал голос Егора:
- Саанька!..
И оба, – уже в неземном счастье понимали, что жить друг без друга просто не могут… Оба видели тоненькую, как ивовый прутик, сероглазую девчонку… И в этот сверкающий миг, – в непроглядном тумане… а казалось, – в круговерти падающих звёзд, прощали друг друга, прощали её, – за горечь и счастье, за любовь и обиды…
… Шахтёрский фельдшер Татьяна Ветлугина вместе с подкреплением для луганских ополченцев торопилась на позиции под Георгиевкой. Ей надо было срочно увидеть Егора… Все эти дни она чувствовала, что вдруг нашлись нужные слова, – самые простые и понятные… Всего несколько слов. А зачем – много?.. Татьяна знала, что Егор поймёт её слова… Знала, что будет счастлив, когда она просто погладит ладонями его запылённое лицо и тёмные волосы, скажет: Мишка наш – твой сын…и мог быть только твоим сыном… Это – когда долго собираешься… и ищешь какие-то особенные, убедительные слова, всё оказывается лишним и непонятным…
И – долгий-долгий страшный сон: так много раненых… Таня успевала перевязывать, – хотя это было совершенно немыслимо… Только во сне можно было так успевать. А сон всё не заканчивался, немели пальцы и… губы: хоть на секунду надо было непременно прижаться губами к влажному от боли лбу раненого ополченца… чтобы он почувствовал это прикосновение, чтобы вспомнил родное, единственное… совсем ещё недавно бывшее таким надёжным счастьем… Чтобы захотел туда, к этому счастью… и не вздумал умереть от страшной потери крови здесь, на берегу Ольховой и Сухой. Об этом же недавнем счастье напоминала пресная свежесть речной воды, – свежесть, что за ночь настоялась на запахе луговых трав… А туман вдруг стал ослепительно белым… Татьяна удивилась: разве бывает, чтобы днём падали с неба звёзды… А звёзды падали и кружились, и Таня в счастливом облегчении понимала, что не надо торопиться загадать желание, потому что оно давно загадано: пусть поверит Егор…ей поверит, Сане… и – себе: Мишка – его сын… первый, старший… Егорович!.. А ослепительно белый туман быстро темнел… и стал совсем чёрным.
… Первого сентября ополченцы Луганской Народной Республики окружили оперативную группу ВСУ. Силовики вынуждены были отступить. Успели взорвать взлётную полосу аэродрома: сейчас она казалась глубоко перепаханной землёй…
Освобождение аэропорта не позволило ВСУ осуществить план глубокого и бесповоротного обхвата Луганска. Прорыв украинских силовиков к границе Луганской Народной Республики через Новосветловку оказался невозможным, – как и захват трассы Луганск-Краснодон.
Поселковая больница разрушена, – почти полностью. Врач разрешила Марине быть в палате… Галина не приходила в себя: двенадцать осколочных ранений… Ей, учительнице первоклашек, так хотелось спасти новенькие буквари, – ещё в начале лета она привезла их в здешнюю школу из Луганска… Потому что казалось: к сентябрю всё непременно утихнет, – ну, какая может быть война!.. Если из Ветлугина получился такой директор шахтоуправления… и ей, Галине, маленькая поселковая школа оказалась такой дорогой…
Мариша склонялась к матери… А она умоляла:
- Санечка! Прости, что я не приезжала к тебе… так долго не приезжала… И ты был здесь один, без меня, без Маришки…
К осиротевшим Денису и Маришке Михаил сумел выбраться только глубокой осенью…
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Окончание
Навигация по каналу «Полевые цветы»