На перекрестках зимних улиц флегматично кружился густой снег, плавно опускался на черную землю большими белыми хлопьями, легкими и холодными, покрывая все вокруг сплошной пушистой периной. Аккуратно вычищенное рано утром крыльцо нашего клуба за день превратилось в самый настоящий сугроб, и поэтому как только мы покинули теплые объятия прихожей, наши ботинки погрузились в снежную глубину. Серая пелена снега сковывала все вокруг. Круглое смеющееся лицо покойного Pадова то и дело вспыхивало передо мной отблеском далекого солнца.
Мы с Гаддамом выловили в снежной пелене флаер, и с комфортом забились на сиденья, где мрачные мысли, словно только того и ожидая, захлестнули мое сознание. Старый добрый город Таймбург значительно изменился за последние десятилетия, он уже ничем не напоминал маленьккий уютный городок, каким был во времена Родуэлла, и каким остался на страницах его книг. Трехэтажные кирпичные домики с витражами в окнах сменились многоэтажными высотками, уходящими под облака. Мощеные улочки и маленькие мостики с резными перилами уступили место запутанным магистралям. Там, где сто лет назад тусклый фонарь освещал вывеску булочной, теперь зазывала огнями громадина супермаркета. Неторопливо гуляющие прохожие уступили место вечно спешащим клеркам, а звуки скрипки из соседнего трактирчика – на перезвон мобильных.
- Бедный Радов, - сказал я, - когда будут похороны…
- Никогда, - отозвался Гаддам.
- Простите, не понимаю, - опешил я.
- Все очень просто. Он уже давно завещал свое тело науке, и теперь беднягой занимается Амассиан.
- Амассиан? – я почувствовал, что, несмотря на плавный ход флаера, меня так и подбросило в кресле.
- Да, а что вас столь сильно удивило?
Мысли сами собой переключились на Амассиана. Амассиан… перед глазами мелькала его маленькая тщедушная фигурка, в сознании звенел его хрипловатый голос. Амассиан… Что он говорил сегодня вечером? Заумные фразы о лазерном воздействии на клетки, способном в корне изменить и даже воскресить гены животного… и человека тоже. Я представил себе, как человек умирает, Амассиан кладет его под свой прибор, и человек оживает снова, но при этом уже становится совершенно другим человеком. Я с трудом понимал Амассиана, его поведение все больше казалось мне подозрительным. И глубокой ночью я тщетно пытался отогнать от себя две мысли:
Зачем Амассиану понадобилось тело бедного Pадова?
Кто такой на самом деле Гарвей Pэдлоу, и почему он напоминает мне Pадова?
Я не мог не только ответить на эти вопросы, но даже представить себе, как можно было бы ответить на них. Мое сознание постепенно затуманивалось, мысли путались, и, в конце концов, в который раз пытаясь разобрать обрушившиеся на меня загадки, я провалился в сон.