Тогда ещё мы жили у реки, рыбачили, носили башмаки — ну смех, могли болтать о чём угодно. У нас, как говорили, был роман. Ночь квакала, день начинал туман, как мокрый пёс, лохматый и безродный.
Тогда ещё мы были господа самим себе, но нас несла вода лодчонкой между лилий и кувшинок.
Свистульки покупать за три гроша и выбегать под дождь, накинув шаль — мне нравилось, чего б я не решила.
Смотреть на рыб, планировать дела и просто жить. Но вдруг река ушла, оставив старый мост осиротевшим.
Стояли мы, не верили глазам. И в белых чаек спрятав голоса, по дну вдвоём бродили безуспешно.
Лелея цель нащупать глубину, его потерю городу вернуть и погрузиться в мятную прохладу. Колодцы — пограничники беды — ещё могли дать путникам воды, не зная, что вода подобна кладу.
Река ушла. А город крепко спал. Стучал по теплым крышам звездопад, ходили сказки по ладоням улиц.
И я сказала: понимаю, да, но почему б сейчас не загадать, не попросить, чтобы река вернулась.
Эй, кто там самый главный у небес, я здесь, я честно говорю тебе. Как я без водяных баллад и мельниц? Осока, головастиков возня. Бери, что хочешь, хоть бы и меня. Бери, что любишь, возражать не смею.
А хочешь — тела этого лиши. И стала я волна и камыши, по берегам колонии ромашек. И вот теку, волшебная река, и обнимаю город, как рука. И ты с моста мне машешь.
Машешь. Машешь.
Поёт гроза, и прорывает шлюз. На час твоей обратно становлюсь, чтобы шептать тебе: а помнишь, солнце,
тогда мы ещё жили у реки, рыбачили, носили башмаки — ну смех, могли болтать о чём придётся.