- А когда ты это рисовала? – с любопытством спросила меня Алиса. В руках у нее был старый альбомный листок, изрядно потертый и с потрепанными углами. Сам рисунок тоже потускнел и осыпался со временем, но в энергичных и резких мазках пастели все еще хорошо узнавалась женская фигура. Я с напускным безразличием вырвала листок у нее из рук и сунула его в стопку старых документов, которые мы приготовили на выброс.
- Давно, ты тогда только родилась. Не знаю, как это вообще сохранилось.
Внимание дочери уже переключилось на что-то другое – коробка, которую мы разбирали, была наполнена бесполезным старьем: поздравительными открытками, банковскими документами, билетами с концертов, сломанными цепочками и сережками без пары. И зачем я все это хранила. Открывала я эту коробку лишь во время переезда, чтобы проверить, что там лежит, переместить в новую квартиру и спрятать в самый неприметный угол. Но на этот раз мы переезжали не просто в новую квартиру – ехали в другую страну, и везти за собой все эти ностальгические пожитки не имелось никакой возможности. И теперь я была вынуждена разбирать все содержимое, пытаясь определить, чему из этого всего изобилия отыщется место в нашей новой жизни.
Когда дочь отвернулась, я быстро выудила альбомный листок из мусора и положила рисунок в самый низ тоненькой стопки документов, которые я отбирала для того, чтобы оставить. Я не могла признаться даже самой себе, что этот рисунок мне крайне дорог. Хотя его автором являлась не я.
То лето было необычайно жарким. Но запомнила я его не поэтому. Эти три месяца изменили мою жизнь полностью, хотя начинались они совсем безрадостно.
Дочери тогда исполнилось восемь месяцев. И я находилась в глубоком отчаянье. Нет. Дело вовсе не в послеродовой депрессии или чем-то подобном. Мне достался самый безупречный младенец, которого только можно представить. Она прекрасно спала – я вообще не знала, что такое бессонные ночи, о которых так много говорили в статьях о материнстве. Днем она могла подолгу лепетать, устроившись в подушках и рассматривая свои ноги, погремушки или журнал с цветными иллюстрациями. Ползала она еще плохо, но и на полу не требовала внимания – если хотела до чего-то добраться, упорно следовала к цели, порой тратя на это по полчаса и, обессиленно засыпая прямо на ковре. В общем, мое материнство было удачным. Неудачным было мое замужество.
Об этом я поняла на четвертом месяце беременности. Но пути назад уже не было – под сердцем у меня рос человечек, которому я должна создать самые лучшие условия, и полная семья была одним из важнейших из них. Я не теряла надежды на то, что мой муж перерастет свою легкомысленную безответственность и станет если не идеальным, то хорошим отцом. В принципе, так оно и получалось, но жизнь с каждым днем превращалась в мой личный ад. И дело было не только в нашем практически нищем существовании – декретных и его зарплаты охранника еле-еле хватало на то, чтобы внести плату за квартиру, купить памперсы и что-нибудь к обеду помимо гречки и макарон.
Еще больше меня угнетало то, что с этим человеком я деградирую, превращаюсь в ту бесцветную непримечательную женщину. Мне казалось, что я живу не свою жизнь, а прямо как в фантастической повести я однажды случайно попала в параллельный мир или вселилась в другого человека. Я не могла сказать, чего я хочу от жизни, но зато знала, чего я больше не хочу – не хочу смотреть на этого спящего мужчину, который кажется совсем чужим, хотя мне и знакома каждая его черточка. Не хочу смотреть с ним вместе отупляющие шоу и предсказуемые отечественные сериалы. Не хочу через два года возвращаться в свою скучную контору, в которой я официально значилась как помощник юриста, а на деле была обычной секретаршей.
По ночам, когда и муж, и дочь спали, я садилась на широкий подоконник и смотрела на огни ночного города, словно пытаясь найти в них ответы на те вопросы, роящиеся в моем беспокойном уме. На подоконнике валялись старые простые карандаши и огрызки листов, на которых я делала наброски стоящего напротив строящегося дома, длинной дороги с нитью огней, темных фигур на той стороне улицы. Мама говорила, что у меня нет художественного таланта, и поэтому я стеснялась рисовать при других людях, даже при дочери.