Я надеваю всё чёрное. Я актёр. И кукловод, только кукла на первом плане. Летняя полночь — одна из святых сестёр — дует на звёзды, дрожащее тушит пламя,
мысленно из ничего собирает тень. Были бы крылья — взлетел бы под самый купол. Мамы и папы приводят ко мне детей. Дети смеются, они обожают кукол.
Взглядом по радостным лицам и между плеч, по приоткрытым улыбкам и по одеждам.
Правой рукой приподняв бутафорский меч, делаю взмах — злонамеренный враг повержен.
Кровь на полу распускается как пион. Каждое шоу подобно прекрасной песне.
Я надеваю всё чёрное. Я шпион. Вот она, чуешь, — древнейшая из профессий.
Мир остаётся таким миллионы лет — вязким болотом, трясиной, тягучим илом. Люди так любят секреты, и мой секрет — то, что с собой я его унесу в могилу.
Может, узнаю я — снятся ли мертвым сны. Память горчит, сожаление на вкус как хина. В чьих-то глазах, дорогая, мы все дурны. В чьей-то истории, милая, все плохие.
Было бы плакать о чём — подожди, не плачь. Вечный слуга, а, точнее сказать, прислуга.
Вновь надеваю всё чёрное. Я палач? Мне поручили сегодня убийство друга.
С ним ещё в детстве мы столько прошли дорог, нас привечали ёкаи, зонты и птицы.
Действовать надо решительно и хитро — дать им понять, что я мразь, негодяй, убийца.
Маленьким танто легко распороть живот. Солнечный храмовый синто, люби, спаси нас.
Шапка горы упирается в небосвод. Кто-то сидит на вершине, большой и сильный.
Не при делах. Мы с приятелем заодно. Друг — он придумал (заказчикам нас не выдай): дохлую крысу засунет под кимоно и побледнеет. Отличные будут виды.
Без болтовни — превосходная будет жуть. За достоверность актерский состав радеет.
Я надеваю всё чёрное. Ухожу. Если нагрянут — соври, что не знаешь, где я.
Если потом приползу я к твоим ногам (встреча почти неминуема, только свистни), произнесу:
— это, милая, балаган. Всё понарошку, естественно. Кроме жизни.