Реконструируем оригинальный поэтический текст об Олеге, который, предположительно, был создан в X веке.
В первом очерке мы выяснили, что сюжет изначального сказания, который знал летописец Ярослава Мудрого, сохранился лучше в Устюжской летописи, а части оригинального текста - в "Повести временных лет". Кроме того, изначальная сюжетная линия сохранилась у польского историка Матея Стрыйковского, а некоторые речевые обороты, связанные с предсказаниями мы возьмём из русского перевода XI века "Истории Иудейской войны" Иосифа Флавия.
Реконструкция поэтического текста летописца Ярослава
Попробуем поработать с отрывками, извлечёнными из текста «Повести временных лет» с учётом поправок на устюжскую версию, исключив мотивы с кудесником и конюхом и добавив устюжские слова «они же реша», которые также встречаются в переводе Иосифа Флавия в рассказе о предсказателях («И възва чудочюдце въпрошаа, что се хощеть быти. Wни же рѣша…»).
Начинается сказание со слов:
Бѣ бо преже
въпрошалъ волъхвовъ
«От чего ми есть умьрети?»
К сожалению ритмизировать этот кусочек текста у нас уже не получится из-за утрат. Но далее идут вполне однообразные части изначального текста, продолжающие строчку с вопросом князя волхвам:
Далее текст повреждён редакцией ученика Феодосия и не поддаётся реконструкции из устюжского варианта, за исключением добавления слов "отроком" и "въ поле", которые имеют аллитерационные созвучия со словами "того" и "повеле".
Завершается реконструкция опять-таки устюжской версией развития событий. Одно место «Повести временных лет», которое отсутствует в устюжском тексте, также звучит поэтично и созвучно со словом «лобзать» из устюжского варианта: "Отъ сего ли л[ъ]ба смьрть было взѧти мнѣ" (Ипатьевская летопись).
В него мы добавим слово "зжалися" из Устюжской летописи, так как оно подтверждается поэтическими параллелями из киевской летописи XII века об Андрее Боголюбском (об этом отдельный очерк).
Последнее пятистишие, конечно, отделяется от предыдущих частей и не имеет созвучий с ними. Но текст, связующий их, мы восстановить уже не сможем.
Поэтика песни о вещем Олеге
Стилистика поэзии весьма необычная, её почти не с чем сравнить. Пяти- и шестистишия держатся не за счёт внутренних аллитераций в строках, а за счёт ритма и межстрочных аллитераций.
Аллитерация
Внутристрочными являются созвучия «въпрошалъ волъхвовъ», «княже конь», «егоже любиши», «идѣже бѣша», «лобъ голъ», «молвять волъсви», «смерть взяти».
Используется особый приём «гугнения», но при этом повторяющиеся слоги могут идти не друг за другом, отчего эффект гугнения не менее выразителен: «егоже любиши», «идѣже бѣша», «є(го) голы и лобъ голъ», «молвять волъсви».
Есть оконечные внутристрочные созвучия: «въпрошалъ волъхвовъ», «от того ти умрети».
Межстрочные созвучия выглядят очень интересно, они не являются полноценными составными созвучиями, а лишь «перекликаются» между собой («умрети» - «оумѣ, си рече», где "ч" читается как "ц").
от того ти умрети
въ оумѣ, си рече
и прииде на мѣсто
идѣже бѣша
лежаще кости
но все то лъжа есть:
конь умерлъ (есть),
а я живъ»
Это похоже на стиль довольно раннего сказания о Кие и на имяславие в молитве "Отче наш".
Имеется перетекание межстрочных созвучий из предыдущего пятистишия в следующее пятистишие.
Звукоподражание
Автор постоянно использует ритмизирующие слоги со звуком «т», имитируя ударные инструменты:
от того ти умрети
боле того
то ти неправо
но все то лъжа есть:
В одном месте автор с той же целью имитирует топот копыт по каменной основе:
«Николи же
всяду на конь,
ни вижю его
боле того».
Звукоподражание, обнаруженное нами, не случайно. В другом месте автор изображает притаившуюся среди костей коня змею:
И прииде на мѣсто
идѣже бѣша
лежаще кости
Многократное звукоподражание использовал и автор «Слова о полку Игореве» в XII веке. И теперь мы видим, что эта традиция, как минимум, на полтора столетия старше поэмы.
Имяславие
Ещё одним авторским маркером является имяславие Олега, имя которого зашифровано в строчках песни:
въпрошалъ волъхвовъ
егоже любиши
николи же
боле того
є(го) голы
и лобъ голъ
молвять волъсви,
но все то лъжа есть
отъ сего ли л[ъ]ба
Есть созвучия с именем Олега и в остальном тексте: «далече въ поле», «и лобзат», «зжались», «могила» (Устюжская летопись), «повѣлѣ», «разболѣвся» (также в «Повести временных лет»).
Созвучия с «въ поле» и «далече», например, используются для имяславия князей-ольговичей в «Слове о полку Игореве».
Иногда это обратные созвучия. Два раза звучит имя Олежа (ср. с «при Олзе» в «Слове о полку Игореве»). Но чаще Олъгъ, Олго, Олегъ. Решить однозначно, каким было ударение в этом имени, сложно. Олго и Олъгъ даёт ударение характерное для 60-х годов X века, а имя Олегъ и Олежа – для более позднего времени.
Писал ли летописец Ярослава песнь о вещем Олеге?
Есть все основания полагать, что летописец Ярослава знал песнь о вещем Олеге и использовал её в своей хронике ещё до 1036 года.
Во-первых, Лука Жидята, который, предположительно, привёз этот текст в Новгород в 1036 году, в своём "Поучении к братии" отдельно останавливается на клятвах, как в XI веке называли проклятья-предсказания: "Не кленитеся Божиим именем, ни иною заклинаете, ни проклинаите".
Причиной этого пассажа могла стать популярность сказания о смерти Олега на севере Руси в период после восстания суздальских волхвов против Ярослава Мудрого 1024 года. Кстати, это восстание могло быть и мотивом включения сказания в летопись: подавление суздальского бунта Ярославом подчёркивало более высокий уровень удачливости князя по сравнению с его великим и легендарным предшественником.
Во-вторых, в Новгородской первой летописи, которая лучше других летописей отражает ранний текст, сказание не отсутствует, а сокращено. Текст про уход Олега "за море" и ладожскую могилу князя на самом деле читается и в устюжском варианте, где Олег возвращается от Царьграда, перейдя Чёрное море.
Какой-то новгородский летописец, знавший скандинавскую сагу, предпочёл её версию событий киевскому сказанию или попросту ошибся, сокращая текст.
В-третьих, сам летописец Ярослава пользуется рядом поэтических приёмов, которые мы обнаружили в песни об Олеге. В частности в рассказе о Рюрике с именами братьев он использует приём перекликающейся неполной составной аллитерации. А пятистишие Мстислава 1036 года по форме и аллитерационной модели совпадает с пятистишием Олега.
Но всё это не означает, что летописец Ярослава был автором песни.
По общей стилистике мы можем исключить его из числа авторов, как и его современников типа новгородца Якова Ноги. Кроме того, и для летописца, и для Якова более характерны явные составные межстрочные созвучия, а не перекликающиеся. Кроме того, они используют иную форму имяславия: слоговая аллитерация имени и слова вместо перекликающейся составной.
Летописец Ярослава был лишь наследником и учеником автора (или, скорее, авторов) песни о вещем Олеге.
Скандинавское влияние на песнь об Олеге
Олег был скандинавом. Мог ли его современник написать песнь на скандинавском языке сразу после смерти князя около 912-913 годов, как это описано, например, в саге об Одде Стреле?
В хазарско-иудейском документе 60-х годов X века упоминается о позоре и гибели царя русов Хлгу. Действия Хлгу смешиваются с событиями 941-944 годов на Чёрном, Азовском и Каспийском морях, о части которых нам известно, что их точно совершал князь Игорь. В данном сообщении для нас важно хождение скандинавского имени Олега (Хельги) на Руси в 940-х - 960-х годах.
Возвращаясь к скандинавскому влиянию на легенды об Олеге в летописи, нужно отметить некоторую перекличку диалогов волхвов и князя со стихотворными диалогами в скандинавских сагах.
В строчке «молвять волъсви», слово «молвять» могло использоваться не только как аллитерационная пара к слову «волъсви», но и быть также созвучной отсылкой к жанру скальдической песни mál, провидческого характера.
Например, в саге об Одде Стреле, в которой отразилась песнь о вещем Олеге, вёльва предсказывает (Völvan spáði Oddi, spá – прорицание) судьбу Одда, молвя (hún mælti – «она сказала»). То есть «молвять» созвучно mælti и является его заменителем для человека, который знал скандинавский язык и скальдическую поэзию.
Если бы мы не исключили из числа возможных авторов летописца Ярослава, можно было бы отнести такое сочетание на его счёт, так как такой приём в его стихах мы фиксируем по отношению к славлению Мстислава Храброго (1036 год). Но так как песнь восходит к более раннему времени, то нужно полагать, что её автор, как и летописец Ярослава, также был знаком со скандинавской традицией.
И по форме (диалог), и по ритмике песнь о вещем Олеге можно сравнить именно со скандинавскими произведениями. Здесь можно сослаться на мнение Тацита о том, что песни германцев больше напоминают лай собаки. Песнь о вещем Олеге нужно было выкрикивать с ударениями или даже под ритм ударных инструментов.
Но тут нужно чётко отсечь от возможного авторства современников Олега. Для этого есть несколько причин.
Византийская версия сказания X века: удачливый Олег
Мы точно знаем, что в песни о Вещем Олеге нет созвучий на его скандинавское имя, а это значит, что песнь не могла появиться ранее 40-х - 60-х годов X века, когда ещё активно использовались скандинавские имена Игоря, Ольги и Олега - Ингор, Эльга и Хлгу.
Кроме того, около середины X века в византийских хрониках появляется рассказ об анонимном вожде и родоначальнике росов, совершавших в начале века морские походы на судах, в котором упоминается о его чудесном избежании того, что было предсказано оракулами.
Это означает, что во времена Игоря русы рассказывали о том, как Олег смог избежать смерти, предсказанной ему волхвами. Скандинавовед Елена Мельникова отмечает, что и наша летопись называет Олега вещим провидцем из-за того, что он не стал пить отравленное греками вино при заключении мира у стен Царьграда и избежал смерти. Именно эту версию со счастливым концом она считает первичной.
Лишь в 960-е годы появился мотив несчастий царя Хлгу. Именно к этому времени и можно отнести появление сюжета о вещем Олеге в двуязычной среде окружения князя Святослава. Современник князя ибн Якуб пишет, что русы этого периода говорили по-славянски, так как смешались со славянами.
Работа придворной школы песнотворцев Святослава
В прошлых очерках мы уже говорили, что впервые придворные музыканты русских князей упоминаются при Святославе около 970 года. Кроме того, мы имеем поэтическую клятву Святослава из договора Руси и Византии 971 года. И удивительно, что данное пятистишие по форме и типу аллитерации совпадает с пятистишием Олега.
Последняя строка короче и произносится с повышением интонации. Клятву Святослава и песнь сближает также составное перекликающееся межстрочное созвучие («и своимъ ѡружьємь» – «да оумремъ»). Можно сказать, что мы видим либо общую метрическую систему, стилистику, либо даже общее авторство этих отрывков.
Примечательно, что "смерть от коня" фактически является реализацией клятв русов о смерти от своего оружия в договорах 911, 944 и 971 годов. Клятвы эти были на славянском языке, что создавало почву для творческих опытов славянских песнотворцев на тему взаимоотношения волхвов и князей.
Здесь нужно отметить, что если в договоре Игоря упомянут только бог Перун, то Святослав уже обращается и к Волосу/Велесу, покровителю волхвов и песнотворцев, богу скота. Это маркер того, что к 971 году сказание о "смерти от коня" уже существовало. Не зря же историки усматривают в образе рокового змея одну из ипостасей Велеса.
Сходство проклятия волхвов с клятвами договоров, кстати, отсекает летописца Ярослава, не знавшего текстов договоров, от авторства песни.
Ещё одним маркером является то, что Святослав в 960-х годах дал своему среднему сыну имя Олега. Оно звучало с ударением на первый слог, но уже было славянизировано, как в песни о вещем Олеге.
На близость песни к произведениям песнотворцев Святослава указывает и звукоподражание цокоту копыт коня по камню. Аналогичный эффект цокота когтей гепарда по каменному полу мы видим в славлении Святослава, которое можно датировать 60-ми – 80-ми годами X века.
В специальном очерке о славлении Святослава мы свяжем этот маркер с каменным дворцом князя, который упоминается в летописи в связи с киевскими событиями 960-х - 980-х годов.
Именно этим широким периодом можно датировать создание песни о вещем Олеге.
PS. Краеугольный камень древнерусской поэзии
Открытие поэтической песни X века об Олеге важно не только как начало серии открытий подобных отрывков - песнь являет собой довольно развитую форму русской поэзии на славянском языке.
С одной стороны она опирается на традиции клятвы Игоря 944 года и раннего сказания о Кие, с другой - формирует традиции, которые унаследовали песнотворцы XI века, в том числе, и отражённые в знаменитом "Слове о полку Игореве".
Благодаря сравнению песни с другими отрывками X века, которые мы уже разобрали в ряде очерков, и которые мы ещё будем изучать, возможно составить более-менее целостную картину языческой поэзии более чем тысячелетней давности, о существовании которой совсем недавно мы ещё не подозревали.
Это ещё не поэзия масштабов "Слова о полку Игореве", но уже её прототип. Это песнь театрализованного характера, содержащая один из основных сюжетов древнерусской поэзии - предсказание и его реализация.
Песнь о вещем Олеге писали русские маги - "велесовы внуки". Благодаря магии поэзии строчки X века мы можем восстановить и прочитать сейчас.
Оставайтесь на канале, и мы узнаем ещё много нового о волшебстве древнерусской поэзии.