Выставка 1962 года в московском Манеже вошла в историю. Тогда, на волне оттепели, как ростки по весне, стали пробиваться из небытия художники-авангардисты. И дошло даже до того, что была организована выставка в самом центре Москвы.
Накануне
После смерти Сталина в 1953 году большинству было очевидно, что кулак, в котором страна находилась столько лет, сжался уже так сильно, что кровь потекла. Необходимо было обновление и ослабление режима. В стране начинается оттепель.
Название этот период получил по одноименной повести Ильи Эренбурга, вышедшей в 1954 году. А в 1956, на ХХ съезде КПСС о новом этапе в жизни страны было объявлено с трибун. Никита Хрущев прочитал свой знаменитый доклад "О культе личности Сталина и его последствиях", возложив на бывшего "вождя народов" ответственность за преступления режима. Начинается десталинизация и эпоха невиданной для того времени свободы.
Если говорить об искусстве, то сталинский соцреализм, единственное разрешенное искусство, был уже настолько закостенел и далек от реальности, что стал распадаться. Ослабла цензура, и у деятелей культуры появилось больше свободы для творческого поиска и экспериментов. Легче стало дышать неофициальному искусству. Оно стало более менее легальным.
К тому времени можно было выделить несколько направлений, на которые разделилось изобразительное искусство. Первое - переосмысление русских авангардистов начала 20 века, использование опыта западных мастеров.
Огромным событием в этом смысле стала выставка Пабло Пикассо, которая прошла в 1956 г. сначала в московском ГМИИ, а затем в ленинградском Эрмитаже. Советское общество тогда всколыхнулось, люди ничего не понимали, но были в восторге. А художники увидели то, к чему многие из них стремились годами, но не могли встретить в условиях сталинского режима. Кстати, сама выставка была возможна, только потому что Пикассо был коммунистом.
А в 1959 году на Американской национальной выставке зрители увидели Поллока и Ротко, испытав не меньший шок.
Художник Леонид Рабичев вспоминал:
"Тогда почти каждого из нас сдерживала инерция тридцатых, сороковых годов, порожденная страхом репрессий, гибелью кумиров и родственников, деятельностью НКВД—КГБ, шепотом на кухне. В то же время в воздухе носились идеи — ну что-то наподобие “пражской весны”. Уже ходил по рукам и героический самиздат, в искусстве множились и расцветали в виде полунамеков идеи о самовыражении и свободе личности".
Второе направление - переосмысление соцреализма, отход от идеализации, изображение реальной жизни советского народа, так называемый "новый реализм" или "суровый стиль" (Г. Коржев, Т. Салахов, В. Попков).
Конечно, среди авангардистов было множество направлений, школ, самым ярким была студия «Новая реальность», основанная художником и педагогом Элием Белютиным. В основном она собрала художников-авангардистов, которые стремились через обобщение форм достигнуть внутреннего равновесия, разрушенного влиянием внешней агрессивной среды. Белютину и поступило предложение о том, чтобы собрать современных художников на выставке.
Выставка и разгром
До сих пор нет единого мнения, как такая выставка смогла состояться: была это провокация, ошибка, случайность. Искусство хоть и не было запрещенным, но и признанным назвать его было сложно. События перед выставкой развивались так стремительно, что " в моменте" осознать происходящее было непросто.
Началось все с того, что в ноябре 1962 года Элий Белютин впервые организовал выставку своих учеников в зале Доме учителя на Большой Коммунистической улице (на Таганке). На этой выставке побывали западные журналисты и остались в восторге от современных русских авангардистов. Многочисленные статьи, отзывы и даже небольшой фильм появились в западной прессе.
Видимо, это обратило внимание и партийного руководства, которое захотело видеть таких художников на приближающейся выставке "30 лет МОСХа", приуроченную к 30-летию московского отделения Союза художников СССР.
Э. Белютину позвонили буквально накануне и настойчиво предложили участвовать в грядущей выставке. А может это была провокация? Может это искусство хотели выставить, чтобы иметь возможность его заклеймить, показав, что запад как всегда неправ и не на то искусство обратил внимание? Неизвестно.
И вот 1 декабря 1962 года выставка открылась. Работы авангардистов разместились в залах на втором этаже Манежа. Прибыла делегация с Хрущевым. Его сопровождали член Политбюро по идеологическим вопросам Михаил Суслов, секретарь Союза художников Владимир Серов и другие члены правительства и художники соцреализма.
Сначала Хрущева повели смотреть советских классиков, среди которых был Дейнека, Герасимов, Греков. Все было хорошо. Но на работах Роберта Фалька первый секретарь начал закипать.
Помогли и сопровождающие, называвшие картины "мазней", а также космические суммы, за которые были куплены работы (а цены, кстати, были по старому курсу и на самом деле были мизерными). Хрущев предложил выехать умершему 4 года назад Фальку заграницу, заявив, что "такое искусство советскому народу не нужно".
— Надо навести порядок. Что мы вот с этой мазней пойдем в коммунизм? Вот это является мобилизующим духовные силы народа на подвиг? Вот это? Картина должна вдохновлять человека, она должна его возвышать, вдохновлять на подвиг ратный, трудовой. А это что? Вот тянет осел осла, тянется как во времена старые обреченный на казнь, — возмущался Хрущев у картины Павла Никонова.
К художникам "Новой реальности" глава государства шел уже разгоряченный... Напряженно ожидавших его живописцев он встретил словами: "Ну, идите, показывайте мне свою мазню, так мне представили ваше искусство. Я тоже так думаю по тому, что я видел".
Элий Белютин вспоминал, спустя годы:
"Хрущев три раза обежал довольно большой зал, где были представлены 60 художников нашей группы. Его движения были очень резки. Он то стремительно двигался от одной картины к другой, то возвращался назад, и все окружавшие его люди тут же услужливо пятились, наступая друг другу на ноги. Со стороны это выглядело, как в комедийных фильмах Чаплина и Гарольда Ллойда. Первый раз Хрущев задержался на портрете девушки".
— Что это? Почему нет одного глаза? Это же морфинистка какая-то!" - возмущался Хрущев. — Вот я хотел бы спросить, женаты они или не женаты; а если женаты, то хотел бы спросить, с женой они живут или нет? Это извращение, это ненормально.
Художник Леонид Рабичев вспоминал:
"Я внимательно следил за мимикой лица Никиты Сергеевича — оно было подобно то лицу ребенка, то мужика-простолюдина, то расплывалось в улыбке, то вдруг на нем обозначалась обида, то оно становилось жестоким, нарочито грубым, глубокие складки то прорезывали лоб, то исчезали, глаза сужались и расширялись".
13 художников стояли у своих картин и слушали ругань первого секретаря партии. Одновременно начали кричать и сопровождавшие его члены правительства. Раздавались возгласы "Арестовать их! Уничтожить! Расстрелять!". Суслов поднял кулаки и кричал: "Задушить их!". "Происходило то, что невозможно описать словами", — делился впоследствии Рабичев.
Никита Сергеевич сначала напряженно пытался понять, что он видит, на какое то время замолкал, а затем громко, с ненавистью закричал: “Говно!”. И, подумав, добавил: “П*дерасты!”.
— А это что?! Это картина?! Вот это «новое» в живописи! Мы имеем право послать вас на лесоразработки и чтобы вы там лес рубили и отработали затраты, которые государство затратило на вас, и это будет справедливо. Отработать должны народу, — возмущался первый секретарь перед работой Рабичева.
Белютин пытался объяснить Хрущеву смысл изображенного:
— Эти художники, которых вы видите, — начал я, взбешенный поведением премьера и решив не называть его по имени-отчеству, — много ездят по стране, любят ее и стремятся передать не только по зрительным впечатлениям, но и сердцем.
— Где сердце, там и глаза, — сказал Хрущев.
— Поэтому их картины передают не копию природы, а ее преображенный их чувствами и отношениями образ, — продолжал я, не реагируя на хрущевскую реплику. — Вот взять, например, эту картину Николая Крылова "Спасские ворота"...
— Какой это Кремль?! Оденьте очки, посмотрите! Что вы! Ущипните себя! И он действительно верит, что это Кремль. Да что вы говорите, какой это Кремль! Это издевательство. Где тут зубцы на стенах – почему их не видно? — не унимался первый секретарь.
— Что это? — спросил Хрущев, указывая на работу Жутовского
— Это мой автопортрет, — ответил Борис.
— Как же ты, такой красивый молодой человек, мог написать такое говно?
Борис Жутовский пожал плечами, в смысле — написал.
— На два года на лесозаготовки, — приказал кому-то Хрущев.
Творчество художников Б. Жутовского, Ю. Соостера, В. Янкилевского вызвало у Хрущева особенное негодование. Он потребовал запрета деятельности этих мастеров: "Запретить! Все запретить! Прекратить это безобразие! …И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!"
— Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Что это такое? Вы что мужики или п*дерасты проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть? — Хрущев весь покраснел и брызгал слюной.
К некоторым художникам он обратился лично. Почему то больше всего его волновал вопрос об отцах: "Вы помните своего отца? Вы его уважаете?" — пытал он мастеров. Видимо, считал такое искусство неуважением к своим корням.
Завершился обзор выставки знакомством со скульптурами Эрнста Неизвестного.
Неизвестный смело и решительно вышел навстречу Хрущеву и защищал свои работы, которые считал делом жизни. По словам скульптора, когда Хрущев подошел к его работам, начался "настоящий шабаш":
"Он кричал как резаный, что я проедаю народные деньги. Все вокруг тряслись от страха. Успокоившись, на прощание протянул мне руку: "Мне такие люди нравятся. В вас сидят ангел и дьявол. Имейте в виду, если победит дьявол, мы вас уничтожим!""
Хрущев, утомившись, обратился к секретарю ЦК Л. Ильичеву:
— Зачем вы меня сюда привезли? Почему не разобрались в этом вопросе сами?
— Вопрос получил международную огласку, о них пишут за границей, мы не знаем, что с ними делать, -растерянно ответил Ильичев.
— Всех членов партии — исключить из партии, — сказал Хрущев, — всех членов союза — из союза, — и направился к выходу.
Что было дальше
После такого шока художники долго не могли разойтись: стояли у Манежа и ждали арестов. Жили в страхе и некоторое время после выставки. А арестов не было. Времена изменились.
Но художники оказались вне рамок официального, разрешенного искусства и были загнаны в подполье. Там начал формироваться русский андеграунд.
А на следующий после разгрома день в газете "Правда" вышла обличительная статья по поводу художников-авангардистов. Толпы москвичей тогда бросились в Манеж, чтобы увидеть повод "высочайшей ярости", но не нашли и следа экспозиции. Не смогут они увидеть такой живописи вплоть до 90-х годов.
Борис Жутовский рассказывал, что общался с Хрущевым уже после его отставки. И якобы бывший генсек перед ним извинился, сказав:
"Ты на меня не сердись, зла-то не держи. Я ведь как попал в Манеж, не помню. Кто-то меня туда завез. Я ж не должен был туда ехать. Я же глава партии. А кто-то меня завез. И ходим мы внизу, и вдруг кто-то из больших художников говорит мне: "Сталина на них нет". Я на него так разозлился! А стал кричать на вас. А потом люди этим и воспользовались".
Павел Никонов тоже рассказывал, что уже после отставки Хрущев встретился с разгромленными им художниками:
"Он пошёл в Манеж, ребят, которые участвовали в обеих выставках, предупредили. Хрущёв опять встретился с теми, кого тогда раскритиковал, и сказал, что не совсем разобрался. Очень интересная была беседа, трогательная. Он отходчивый был, между прочим, мужик".
Но тем не менее, с художественной свободой было покончено 1 декабря 1962 года, и "оттепель" для "современной" живописи продолжалась всего лишь 6-8 лет.
Кстати, символично и даже парадоксально, что надгробный памятник Хрущеву соорудил тот самый Эрнст Неизвестный.
Что ж, вот такая забавная, да не очень история. Кажется, кто-то даже согласится с Хрущевым, учитывая отношение большинства к современному искусству. Я же воздержусь от личных высказываний. Выставка многое изменила в русской художественной жизни, и это факт. Она породила концептуальное искусство и андеграунд, о котором мы еще поговорим. Так что подписывайтесь и делитесь мнением!