На грани между сном, из которого я почти вынырнула и реальностью, в которую пока не вернулась, поворачиваясь с одного бока на другой на мягкой тёткиной перине, я ловлю маленьким носиком ни с чем не сравнимый запах.
Это дед варит поросятам смесь из картошки и комбикорма. Я не вижу деда, но знаю, что вот сейчас он орудует большой деревянной весёлкой. Дед у нас суровый. Его все слушаются и даже побаиваются. Все кроме меня.
Не знаю с чем это связано, но я чувствую, что я самая любимая внучка папиного отца. Я единственная была удостоена чести, сидя на его коленях, прокатиться на тракторе и даже подергать за рычаги.
В печке, на которой стоит чугунок с варевом для свиней, потрескивают дрова. В остывшем за ночь доме становится тепло. Понежившись ещё несколько минут, я откидываю тяжелое ватное одеяло и по домотканым дорожкам, которые тётка стирает и полощет в проруби каждые дней десять, шлёпаю на кухню.
Бабушка моя пока еще ходит, хотя уже только при помощи бадажка. Сейчас она варит борщ. Раньше баба Катя была колхозной поварихой. Об испеченном ею хлебе и сваренных ею супах в деревне ходили легенды. Кто-то мне даже рассказывал, что были случаи, когда в свой последний час некоторые селяни просили "Катиного хлеба" или "Катиного борща".
Вот так воспрянут вдруг из глубин памяти события сорокалетней давности и начинают давнишние истории, как бусинки нанизываться на нитку воспоминаний...
Деревня Ташеба, где жили папины родители, всего в трех километрах от Абаканского аэропорта. Каждую субботу дед топил баню, и мы приезжали на весь банный день из города на аэропортовском автобусе...
Я любила после бани оставаться ночевать у дедов в деревне. Любила эти уютные утренние часы с их звуками и запахами. Любила бабушкины рассказы о её детстве и дедовы грубоватые шутки. Одну из них мы с сестрёнкой вспоминаем чаще всего.
Тётка, тогда еще совсем юная, невзирая на крики и визги, хорошенько отходив нас березовым веником и отдраив мочалкой, маленькую Катю заворачивала с головой в махровую простыню и окликала своего отца.
Тот брал малышку на руки и нёс через улицу в дом, приговаривая, что отнесет внучку в угольник и там оставит. Катя начинала плакать и вырываться, а когда дедушка клал девчонку на свою кровать, она окончательно выпрастывалась из кокона и, увидев висящее стене ружье, в который раз убеждалась, что дед пошутил, и она в доме.
Представление повторялось каждую неделю, как ритуал.
А когда Катя немного подросла, вместе со своим одногодкой - двоюродным братом Андреем частенько огребалась от прародителя за всевозможные шкоды. Например, за их феерический полёт в курятник под хоровое кудахтанье кур и испуганный крик петуха. Неведомо с какой целью дети залезли на соломенную крышу, которая естественно проломилась под тельцами маленьких хулиганов.
С каждым годом все меньше остается людей, которые помнят нас несмышлёнышами и шкодами.
Давно уже оставили это мир и бабушка с дедушкой и даже папа, а нынче на пасху ушла в вечность мамина двоюродная сестра. У тёти Веры мы школьниками провели несколько незабываемых деревенских каникул. Про них я рассказывала в статье "Весёлое приключение - загонять шальную корову после пастбища в стойло"
Мелкие неприятности и обиды улетучиваются бесследно, а все наши близкие остаются в жить в теплых уютных воспоминаниях. Некоторыми из них я уже делилась с читателями дзена. Навигатор по рассказам о советском детстве во втором разделе публикации "Черно-белая память".