Когда-то у Алисы были другие глаза. Не знаю, как такое возможно, да и возможно ли, но…
Теперь же у неё глаза чёрные-чёрные, будто дно колодца, в глубинах которого редкими бликами переливается студёная вода. В таких глазах можно утонуть — захлебнуться и никогда больше не отыскать себя. Взгляд этих глаз опасен. Он поражает в самую душу ещё и тем, что ты жадно ловишь его, полностью отдаваясь власти ледяной темноты. И опасность утонуть уже не страшит. Напротив, это кажется прекрасным — падать вечность, упиваясь падением, словно полётом…
А раньше в её глазах искрился огонь, и он тоже пожирал тебя без остатка.
Отец проводит ладонью по взмокшей от пота лысине, улыбается. В купе работает кондиционер, но отцу всё равно жарко. Ему всегда жарко, и он вполне этим доволен.
— Каталония, — говорит он. — Земля богов.
Его слова вырывают меня из забытья, они — путеводная нить, помогающая вернуться к реальности, сбежав от пленительных Алисиных глаз. Сколько лет прошло, а я, как желторотый юнец, по-прежнему млею от одного только её взгляда — не важно, солнце ли в нём полыхает или же улыбается бездна. И сердце учащённо бьётся, и щеки пылают, и пальцы нервно теребят пуговицу на рубашке…
Но если отвернуться, укрывшись в умиротворяющем стуке колёс, в полудрёме и воспоминаниях детства, то есть шанс спастись от манящей темени. Алиса не знает, как я к ней отношусь, хотя наверняка догадывается. Так или иначе, уж лучше пускай всё останется тайной. Откровения никому не нужны. Тем более такие, пронесённые сквозь годы, запоздалые и бесполезные откровения…
Неописуемой красоты пейзажи за окном даруют смутное ощущение надежды. Совсем скоро будет Барселона с её Старым и Новым городами, таинственными аллеями и причудливыми фонтанами, с поражающей воображение архитектурой и столь желанными пляжами Средиземного моря. Барселона, где сама история струится по узким улочкам, и где в каждом уголке ожидает какая-то легенда. Барселона, где хоть на время, но всё же можно забыться, погрузившись в дух неизведанной старины.
— Каких-то двести километров от Франции, а посмотри, как сильно всё изменилось.
Но я смотрю не в окно, а на отца. Его глаза светятся, но это фальшивый свет. Я знаю, чувствую это. Весь его энтузиазм — всего лишь занавес для того, чтобы утаить томящую сердце боль. Отец больше не рад Испании, и вряд ли его вообще что-то может обрадовать, ведь мать ушла от него. Теперь уже насовсем ушла. Она предпочла жить отдельно, сама по себе, и — что, наверное, странно — я её понимаю. Здесь нет вины отца, просто мать такой человек. Привычная к уединённой жизни вдали ото всех, даже от семьи. Но поди втолкуй ему это. Поймёт ли? А если поймёт, примет ли?
Вновь украдкой наблюдаю за Алисой. Она очень уставшая, разомлевшая от жары, дороги и новых впечатлений. Равнодушно вертит в руках бутылку из-под газировки. Перевожу взгляд на Марка, который, ласково поглаживая Алису по ныне потемневшим, а некогда светло-русым волосам, кивает мне:
— Скоро будем в раю земном, да, дружище?
— Ага.
Я отворачиваюсь, закрываю глаза. Знойное испанское солнце бросает в купе озорные лучи. Ехать осталось совсем недолго. Каталония. Звучит так же загадочно, как Атлантида. Земля обетованная! Вот и у меня наконец-то появилась возможность ступить на неё.
Что-то меняется...
Я втягиваю щекочущий ноздри воздух и чувствую запах травы. Июльская жара пощипывает кожу, а вокруг стрекочут кузнечики, жужжат шмели. И где-то вдали протяжно мычит корова.
— Спички у тебя?
Порывшись в карманах, отдаю Марку потрёпанный коробок. Друг выглядит напряжённым, его кадык нервно ходит вверх-вниз.
— Ух, рванёт, так рванёт!
— Главное, чтоб дед не спалил, — говорю я.
— Да какое там! — отмахивается Марк. — Видал, сколько шашек у него в ящике? Думаешь, он их считает?
— Думаю, считает.
Марк хмурится, с сомнением поглядывая на серую динамитную трубку, но желание бабахнуть явно преобладает над чувством тревоги. Его азарт заразителен, хотя каким-то неведомым образом я уже знаю, что нам влетит. Дед не из тех, кто легко расстаётся с динамитными шашками.
— Ты поджигай, — приказывает Марк, — а я зашвырну.
Словно по команде мы поворачиваем головы и смотрим на заросшую яму, на месте которой некогда стоял дом. Ныне сохранилась лишь пара замшелых, облюбованных ящерицами и мокрицами брёвен на самом дне. Только это и напоминает о том, что когда-то здесь жили люди.
— Как тока кину, сразу ложись на землю.
— Да знаю всё! Чё я динамита не видел что ли?
Марк одобрительно хлопает меня по плечу, хотя в действительности я динамита ни разу не видел. До нынешнего утра, когда мы от нечего делать заглянули к деду в сарай и обнаружили ящик, доверху забитый шашками.
И вот Марк чиркает спичкой, ломает её, ругается и достаёт новую. Наконец шнур начинает искриться. Шашка летит в яму, а мы дружно падаем в траву, закрыв головы руками. Лежим, ждём, но ничего не происходит. Приоткрыв один глаз, я отрешённо наблюдаю, как по стебельку одуванчика карабкается муравей.
— Кажись, что-то не так…
А в следующее мгновение раздаётся взрыв, и на нас обрушивается облако мелкого щебня да выдранная с корнем крапива. В ушах звенит. Я неуверенно поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь. Марк уже возле ямы, смотрит вниз и машет мне рукой.
— Чего?
— Иди сюда! — восхищённо кричит он. — Глянь-ка, как всё разворотило!
И правда, вместо густой крапивной поросли зияет приличных размеров кратер, по бокам которого валяются искрошившиеся трухлявые деревяшки, клочья травы и комья земли.
— Классно, — говорю я.
— А то!
Какое-то время мы молчим, любуясь тем, что натворили. В ушах по-прежнему звенит. В голову лезут всевозможные мысли: июль уже близится к концу, скоро август, а там и до школы недолго; на город наползут тучи, по утрам будет дождливо и туманно, а густой слой из опавших листьев противно зашуршит под подошвами кроссовок… Вновь уроки, домашние задания и… напряжённые отношения между родителями. Последнее время у них всё совсем не гладко, и я не знаю, сколько ещё они продержатся вместе.
Я поворачиваюсь к Марку, и внезапно меня охватывает беспричинная радость. Хочется как-то отблагодарить его за то, что у меня есть такой друг, как он. Друг, за которого я готов умереть. Ради кого готов выдержать любые пытки и истязания. Настоящий друг, который никогда меня не предаст!
Я тщетно подбираю слова, затем перевожу взгляд на довольную физиономию Марка и… можно уже ничего не говорить. В этом попросту нет смысла, ведь слова не в силах выразить моих чувств. Слова вообще бесполезны.
Так мы и стоим, пока на нас не обрушивается натуральный град из подзатыльников. Прикрывая руками голову, я слушаю, как дед кроет нас матом и улыбаюсь. Да, я счастлив!
Выныриваю из сна.
— Что, задремал? — подмигивает Марк.
— Немного.
Мне хочется рассказать ему о своём видении. Хочется напомнить о том сказочном времени, когда мы ещё были детьми, о том, как чудили, как искали приключений... Улыбка играет у меня на губах, когда вспоминаю, как однажды мы объявили войну крапиве, бурно разросшейся на участке перед домом. Среди всевозможного хлама на чердаке мы отыскали два длинных, потемневших от времени шампура и с видом отважных мушкетёров принялись выкашивать ими жгучую крапиву. Мы не заметили, как дед вышел на крыльцо. Какое-то время он наблюдал за нами, дымя папиросой. Затем похвалил. Поощрённые, мы решили не останавливаться на достигнутом и вырубили всю крапиву, росшую за домом и вдоль забора. Воевали с ней целый день, а позже, уставшие и голодные, с волдырями на руках и ногах отправились доложить о проделанной работе. Но в этот раз дед лишь покачал головой. Назвав нас балбесами, он объяснил, что росшая вдоль забора крапива нужна была для того, чтобы отвадить зверьё и пронырливых мальчишек от сада с яблонями…
Вслед за этим приходит воспоминание об озере, где мы валандались и закидывали друг друга густым чёрным илом. Случалось, к озеру приводили коров. Пастух усаживался на берегу, загорал и лениво покусывал травинку, в то время как бурёнки жадно пили, остужая свои внушительные телеса. Мы плавали среди них, швырялись илом. А позже, когда я рассказал об этом матери, она пришла в ужас. «Да как так можно! — воскликнула она. — Там же… с коровами-то… дрянь всякая! Надеюсь, ты не глотал эту воду?» И я заверил её, что нет, не глотал, умолчав о случае, когда борясь с Марком, вдоволь нахлебался этой самой воды…
А однажды мы и вовсе отправились к заброшенной деревне. Шли несколько часов по железной дороге, изредка спускаясь на насыпь, дабы пропустить пышущие жаром поезда. Деревню, которую по преданию жители оставили в одну ночь, уйдя в неизвестном направлении, мы обнаружили ближе к вечеру. И пусть Марк всё отрицал, но я знаю, что ему было жутко бродить среди пустых молчаливых домов…
И вот теперь мне хочется воскресить эти давние события, хочется улыбнуться им, но… В какой-то момент я перехватываю взгляд Алисы, падаю в колодезную бездну глаз… И понимаю, что никому это не нужно — что было, то было.
Тогда мы даже не догадывались, что то наше лето станет последним. Потом всё изменилось: в деревню переехала Алиса, и наша с Марком дружба переросла в нечто вроде соперничества. Худенькая озорная Алиса враз сделалась объектом наших мыслей и грёз. Своим звонким смехом и лучистым взглядом она затмила и лето, и апельсиновое солнце, и пропахшие сыростью овраги, и даже таинственный, полный разных диковин дедушкин сарай, показав нам тем самым, что мы повзрослели.
Я отворачиваюсь, зажмуриваюсь...
Миг, и я уже окутан ароматами летней ночи. Сижу на сеновале, украдкой наблюдая за Алисой.
— Жаль, что Марк не приехал, — говорит она, почёсывая расцарапанную коленку. — С вами, ребята, весело.
От досады я прикусываю губу: злюсь, что Алиса думает о Марке, а не обо мне.
— Его батя с сигаретами застукал, — вру я, прекрасно зная, что Алиса на дух не переносит курильщиков. — Вот он и остался в городе, наказан.
— Да?
Она смотрит на меня долгим пронзительным взглядом, и я краснею. Не столько потому, что соврал ей, сколько из-за того, что предал единственного друга, пытаясь выглядеть на его фоне лучше... И в памяти уже мелькают воспоминания, как я бахвалился сам перед собой, как заверял себя, что никогда не предам Марка… И вот на тебе!
— Не знала, что Марк курит.
— Ещё как курит, — говорю я, не в силах что-либо с собой сделать. — Дымит как паровоз!
На какое-то время сеновал погружается в тишину, нарушаемую лишь таинственными звуками ночи. Вдали над озером восходит месяц, проливая на водную гладь искрящееся серебро. Зачарованный, я смотрю на лунную дорожку и мечтаю: будь я волшебником, пригласил бы Алису прогуляться по ней. Как Иисус по воде…
Алиса подсаживается ко мне.
— Скажи, а ты когда-нибудь был на море?
— Был, — киваю я. — В Крым с родичами ездил.
— И как?
— Понравилось.
Она молчит, задумчиво разглядывая свои сандалики. А у меня над ухом назойливо жужжит голодный комар, но я боюсь дёрнуться и прогнать его; я отчего-то уверен, что стоит пошевелиться, и Алиса уйдёт.
— А я ни разу на море не была, — грустно вздыхает она. — Но очень хочу. Когда вырасту, поеду в Испанию.
— Почему в Испанию?
— Не знаю, видела её по телеку. Думаю, там есть всё, в этой Испании. И солнце, и море, и пляжи. Да и погулять где найдётся.
— Я отвезу тебя в Испанию, — слишком поздно я понимаю, какую спорол глупость.
Алиса внимательно смотрит на меня, и в её глазах полыхает огонь. Буквально кожей я ощущаю его жар.
— Правда? Обещаешь?
— Э-э… да!
Она улыбается, а мне хочется провалиться сквозь землю.
— Ты хороший, — говорит Алиса.
Она слегка касается губами моей щеки, тут же отворачивается. Мы смущённо молчим, и в омуте этого молчания мне чудится, будто моё внезапно взбеленившееся сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
А ещё мне стыдно, ведь её поцелуй я заполучил обманом…
Отец толкает меня в бок.
— Эй, приятель, очнись. Мы подъезжаем.
Алиса и Марк иронично поглядывают на меня, я же чувствую неприятный осадок, оставленный воспоминанием, что так усердно пытался забыть. Я смотрю на Алису, затем на Марка, и думаю, как бы всё вышло, если б тем летом я не уехал. Так уж получилось, что мои родители разошлись гораздо раньше, чем я предполагал. Отец забрал меня к себе на родину — в далёкий Благовещенск. А дальше…
Мне хочется рассказать, как однажды я получил письмо, в котором Марк сообщал, что они с Алисой теперь вместе. Хочется рассказать, что через год, когда умер дед, и мы продали дом, навсегда потеряв нашу деревню, я приезжал на похороны и днём позже наблюдал, как бережно Марк обнимает Алису. Они были рады увидеть меня, и я тоже был рад им... И мне по-прежнему было стыдно…
Я протираю глаза, вздыхаю.
Мне хочется рассказать, как громче всех я кричал «горько» на их свадьбе. Я был очень доволен, что у них всё сложилось, — находил в этом некое искупление за своё предательство. И — да, мне было грустно. Я понимал, что они вместе, и это навсегда…
Но куда больше мне хочется рассказать, как вновь сошлись отец с матерью, и мы вернулись в мой родной город… Это было бы прекрасно, но, увы, слишком уж неправдоподобно. Жизнь вносит свои поправки, и поэтому, наверное, стоило бы рассказать о другом. О том, что отец справился со своим горем. Когда мама вернулась, он выглядел очень счастливым. Никто из нас думать не думал, что воссоединение семьи временно, и совсем скоро она снова распадётся. В этот раз уже насовсем...
После я смотрел на отца и видел лишь невосполнимую боль и глухую ярость. Как бы тщательно он не скрывал свои чувства, я всё равно их обнаруживал. Наверное, это было мне нужно. Ведь только так я мог убедиться, что отец всё ещё жив и не превратился в тень самого себя. Только так я мог быть уверен, что рано или поздно он справится, преодолеет боль и сможет идти дальше.
И он справился. Он преодолел.
Чуть позже, вспоминая его терзания, я размышлял о том, что же такое судьба. Один мимолетный взгляд? Необдуманное слово, сказанное чтобы произвести впечатление? Те поступки, что мы творим, ведомые болью или яростью? Или, может, невыполненные обещания?
Вагон вздрагивает, и топь прошлого отпускает меня. Я выныриваю на поверхность и щурюсь от ослепляющих солнечных лучей, падающих через окно. Каталония совсем близко. Моя Атлантида, куда я везу память об Алисе, о Марке, об отце…
Я гляжу на девушку напротив. У неё чёрные-чёрные глаза, словно дно колодца. И в глубине их редкими бликами переливается давно позабытая мечта... Да, Алиса могла бы стать именно такой. Яркая и живая, сохранившая частичку солнца во взгляде, она бы со временем «потемнела», движения её сделались бы плавными, голос тихим и певучим… А сидящий рядом с ней паренёк очень похож на Марка. По крайней мере, я его себе таким представляю. И мы действительно могли бы ехать все вместе в этом купе. Могли бы радоваться тому, что нас ждёт…
Как же мне хочется рассказать именно такую историю!
Но так уж вышло, что после той памятной ночи на сеновале я больше не видел ни Алису, ни Марка. Я не знаю, как сложились их судьбы, остались ли они вместе или разошлись, и куда каждый из них отправился после. Я потерял их, уехав с отцом в Благовещенск, откуда он уже не вернулся…
Да, так всё и было...
И позже, шагнув на перрон, я неспешно пойду по улочкам Барселоны. Я буду улыбаться прохожим и наслаждаться дуновениями солёного морского ветра. Я буду дышать этим чудесным городом, куда я приехал совсем один...
И буду размышлять о том, какой бы могла быть наша жизнь, если бы всё сложилось не так, как сложилось.
Об авторе
Евгений Долматович. Родился в 1986 году в городе Ярославле. Публиковался в журналах Homo Legens, «Урал», «Север», «Уральский следопыт», «Опустошитель», «Крещатик», «Новый берег», «Нева» и пр. Также есть публикации в сборниках «Очертания», «Аэлита / 010», «Своими именами назовутся», «Город счастья». В 2017 году стал членом Союза российских писателей.
Другая современная литература: chtivo.spb.ru