Роман "Звёздочка" глава 248
После общения с Шишовым Петром Фомичом, Галина Лысова приуныла: «Купила называется дом и нажила приключений на свой зад. Чё же делать теперь, чё делать? Ежели сёдня ночью то же самое будет твориться, то хоть из дома беги куда глаза глядят. Хорошо, до утра доживу, а если нет? Кто и зна́т, так придушит меня — с покойницы-то и взятки гладки. Чует моё сердце, что э́нто тётка Шишова ко мне во сне приходит, да ведь сон-то к делу не пришьёшь. Кому чужому расскажешь так, ведь подумают, что я того: сошла с ума — скажут баба»
Она услышала скрип ворот и вышла из огорода посмотреть, кто к ней пришёл. Увидев внучку, обрадовалась:
— О! Знать-то ты, а я думаю, кто по мою душу пожаловал.
— Я! Здравствуй, баба.
— Здравствуй, здравствуй. Проходи в избу, — указав рукой на дверь, выкрашенную синей краской, пригласила бабушка. — Чаёвничать будем.
— Спасибо, баба! — поблагодарила Алёнка, прежде чем войти, а потом, вспомнив наказ матери, продолжила: — Мамка сказала привет тебе передать, передаю.
— Приветы-то она слать любит, а вот самой нет, чтобы остаться у меня переночевать, да разве ж ей э́нто в голову придёт… — с укором в голосе высказалась Галина.
— Не переживай, баб, я же с тобой! — поддержала её внучка.
— Ну ладно хоть ты со мной, заходи давай. Ступеньки в се́нках* склизкие, осторожнее, надо будет половики ли чё ли постелить. Я гляжу, ты с ридикюлем пришла, — с ухмылкой в голосе произнесла бабушка, глядя на зелёную лакированную сумку внучки.
— Да, у меня там книжка, перед сном читать буду.
— Модная у меня внучка-то, видать, в дедку Сашу пошла. Он ещё тот модник-то.
Алёнка поднялась на четыре ступеньки, сени были выкрашены тёмно-синей краской. В левом углу бабушка поставила комод, который в комнату не вошёл, у комода приютились: холодильник «Саратов», стиральная машинка и кадка, а в правом углу кухонный шкафчик, на котором прижались друг к дружке два эмалированных ведра, прикрытых крышками. Она открыла дверь в избу, обитую старым ватным одеялом, а поверх него выцветшим покрывалом, и вошла, а следом за ней бабушка. В избе пахло богородской травой, Алёнка принюхалась и насторожилась:
— Баба-а, а почему у тебя покойником пахнет?
Галина вздрогнула от услышанных слов, не зная, что ответить, и лишь произнесла:
— Обувь сыма́й ** да проходи дальше, откуда у меня тут покойники-то, ты чё буровишь?
— Так пахнет же, баба, как заходишь, сразу в нос шибает. У бабы Шуры так было и у Мишеньки.
— У какого ещё Мишеньки?
— У соседского, который над нами жил да помер.
— Ой, нашла о чём вспомнить, мне и без того сёдня ночью не спалось, да ты мне ещё сейчас всякой сикоты́ *** наговорила. Обувай вон тапки, а то пол холодный. Одёжу-то пока на табуретку сложи, около кровати.
Алёнка разделась, обула тапки, а потом огляделась: слева у двери стоял трёхстворчатый шифоньер, напротив него русская печь, в закутке у которой примостился рукомойник. Справа от двери вдоль стены с окном находилась железная кровать с панцирной сеткой. Между печкой и входным проёмом в другую комнату, в левом углу был встроен в межкомнатную перегородку шкафчик с двумя полочками, выкрашенный светло-голубой краской.
Девочка прошла в другую комнатку, в которой слева увидела диван, а справа кухонный шкаф бледно-голубого цвета с двумя дверками, застеленный сверху клеёнкой, а на нём электрическую плитку с чайником, над ним возвышалась сушилка для посуды с кухонными принадлежностями; посередине, между двух окон, прикрытых газетами, круглый стол с тремя стульями, застеленный цветастой клеёнкой, в правом дальнем углу этажерка, на верхней полке которой возвышалась радиола «Серенада».
— Баба, как у тебя тесно-о, — оглядевшись, сказала Алёнка.
— Ну так домишко-то всего на два окошка. На мой-то век и э́нтого бы хватило, если бы… — Галина вдруг остановилась и замолчала, решив не рассказывать внучке о донимавшем её всю ночь сне.
— Баба, тут бабушка умерла, да?
— А ты откуда знаешь? — переспросила Галина внучку. — Мать, что ли, рассказала?
— Нет. — Алёнка кивнула на гвоздик, торчавший из стены между окошек. — На нём портрет её висел, в чёрной рамке, а под ним её мужа.
— Мужа?
— Да, он раньше её умер, сразу, как только гараж построил.
— Выдумыва́шь ты всё, не болтай, — приструнила внучку Галина, та поняла, что сболтнула лишнего и замолчала. Бабушка включила электрический чайник, а потом предложила внучке: — Может, грибницу разогреть? Я давеча сварила. Может, поешь?
Алёнка кивнула, соглашаясь:
— Да, поем.
— Вот и славно, и я тогда с тобой поем за компанию, а то весь день путём и́сть не могла, за стол сяду, а в рот не лезет с расстройства, — пожаловалась бабушка на отсутствие аппетита. — Ой-ё-ёй, до чё дожила-а… И как жить буду дале, ума не приложу. Послушалась мать-то твою с Иркой да уехала из родной деревни, и уж покаялась.
— Баба, не переживай. — сказала Алёнка и села на диван, потом вспомнила о книжке в сумке и взяла её. Она открыла книжку и прочла полстраницы, но не могла сосредоточиться на том, что читала. Закрыв глаза, она вздохнула, ей было душно. Запах богородской травы не давал отвлечься, она почувствовала, что в комнате кто-то есть и наблюдает за ними. Мурашки побежали по её телу. Кошка мяукнула из подполья.
— Баба, ты слышишь? — спросила внучка. — Муська мяучит.
— Слышу, я её в го́лбец**** сунула, пущай, к новому дому привыкает.
— Баба, Муська уже привыкла, давай её выпустим, а? Она к нам хочет.
— Щас, погоди малёхо, видишь, делом занята, — ворчливо ответила бабушка, подкладывая в печь дрова. — Хотела на плитке грибницу разогреть, да решила на очаге. Щас махом разгорится.
Кошка продолжала мяукать и скрестись о крышку подпола.
— Вот настырная какая… — ругнулась на кошку бабушка, а потом открыла крышку и удивлённо произнесла. — Вот ведь пакость какая, просилась в избу, а сама не идёт.
— Муська, кис-кис-кис, иди сюда к нам! — позвала её Алёнка, но кошка не вылезала, а настойчиво кричала.
— Вот и возьми её, что за кошка такая? Алёнка-а, ну-ка сама в голбец опустись, глянь, чё она там кричит? Я щас свет там включу, — сказала бабушка и включила свет.
Алёнка боязливо взглянула вниз, но кошку не увидела. Осторожно она спустилась по лесенке в подпол, кошка мяукала в правом углу у деревянного ящика и как будто звала её. Девочка отодвинула его в сторону и взяла кошку, под ней что-то блеснуло. Она наклонилась и увидела медальон в форме сердечка. Подняв его, она с кошкой в руках выбралась по лесенке из подполья.
— Баба-а!
— Что?
Алёнка выпустила кошку из рук и протянула ей медальон.
— Смотри, что я нашла!
— Сердечко?! — воскликнула бабушка. — Ну-ка дайка его сюда.
— Возьми.
Галина повертела сердечко в руке, потом заметила вслух:
— А не э́нто ли сердечко с меня покойница справляла?..
— Покойница? — переспросила внучка.
Бабушка мотнула головой и сказала:
— Ты оставайся, а я пойду, пожалуй, к соседу схожу.
— Я боюсь, баб, можно я тоже с тобой пойду? — попросила Алёнка, оставаться одной в доме она опасалась.
— Одевайся тогда, скорее. — взволнованно сказала бабушка, торопливо надевая фуфайку, и завязывая шерстяной платок на голове. Алёнка спешно обулась и накинула на себя зимнее пальтишко, и цигейковую шапку.
Вдвоём они вышли из дома и, открыв ворота, отправились к соседу. В доме Шишова горел свет, во дворе гавкала собака. Бабушка постукала в окошко соседа, он отодвинул занавеску и поглядел, кто его беспокоит. Увидев Галину, он изменился в лице, и недовольно спросил:
— Чё надо?
— Поговорить!
— Сколь говорить-то можно? Уж всё обговорили, — проворчал сосед, но немного погодя, всё же вышел на улицу.
— Я вот чё пришла, внучка в го́лбице нашла вот э́нто, — она показала ему находку.
Сосед, взглянув на сердечко, вдруг оживился и переспросил:
— Не понял, где ты его взяла?!
— Да в го́лбице — в подполе, по-вашему.
— Это Муська нашла, она на нём сидела и мяукала, около ящика в правом углу, — пояснила Алёнка.
Шишов взял медальон в руки, открыл его, внутри его была фотография мужчины и прядь волос.
— Нашёлся-а! Это тётки моей Антонины медальон, на крышечке-то два белых камушка и подвид цветочка с листиками, гравировка. Она его потеряла и найти не могла. Ей его жених подарил, перед тем как на фронт уйти и погибнуть, — поведал сосед. — Отдайте мне его.
— Нет, баба, нет. Не отдавай, она придёт за ним, — закричала Алёнка. — Сердечко это на её могилку положить надо.
— Оно денег стоит. Я наследник тётки, значит, и медальон мой, — заявил Шишов.
— Накося выкуси… — выхватив из руки соседа медальон, показала ему фигу Галина. — Ты сшале́л, ли чё ли, сосед? Меня твоя тётка сегодня ночью чуть не придушила, а ты о наследстве пережива́шь. Если я баба одинокая, так ду́машь, я за себя не постою? Не на ту нарвался, вот чё я тебе скажу. Пошли, внучка, домой. — Галина взглянула на соседа, а потом добавила. — Завтра, если жива-здорова буду, то на кладбище с тобой пойдём к твоей тётке, а пока сердечко э́нто у меня будет. Понял?
Сосед кивнул головой и молча зашёл к себе во двор, закрыв за собой ворота, ругаясь мысленно: «Ну и соседка мне попалась…»
Пояснение:
в се́нках* — в сенях
сыма́й ** — снимай
сикоты́ *** — ерунды
го́лбец**** — подпол, подполье
© 21.04.2021 Елена Халдина, фото из семейного архива
Запрещается без разрешения автора цитирование, копирование как всего текста, так и какого-либо фрагмента данного романа.
Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны.
Продолжение 249 Возвращение ночной гостьи
предыдущая глава тут 247 Ночная гостья, или сон не к добру
Прочесть "Мать звезды" и "Звёздочка"
Прочесть Про маму хочу! Санаторий