К 85-летию со дня рождения Николая Рубцова
Начало очерка здесь
Трагично то, что рядовой смысл, вложенный Рубцовым в слова, казался нам, огрубленным призывами и заветами “корифеев”, нам, приученным работать и работать, воевать и воевать, – слишком волнительным, слишком размягчающим нас, до слез, нас, оторванных от Есенина годы и годы:
Красные цветы мои
В садике завяли все,
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.
Но не личная безвыходность, не зимняя морозная ночь вползала в окно, когда пел Виктор Астафьев, а – великая боль великого, обреченного на нищету и братские могилы народа. Так это было. За “матушка возьмет ведро, молча принесет воды...” стояла револьверная Лубянка, барачная Магнитка, стоял сражающийся Сталинград, стояла родная Россия, а пел ее седой воин.
Николая Рубцова признали не критики и не сильные мира сего, нет, его признали одногодки, ровесники, близкие и дальние друзья, так же бедно одетые, как бедно одет он, так же безденежно “счастливые”, как безденежно “счастлив” он. А это признание – лучшее и самое надежное признание среди общих признаний столицы.
Его стихи-песни, до их публикации, шли, ехали, летели по России не через “телерадио”, а через память, через душу людей. Не было в его стихах-песнях ни наглой бравады, ни тюремного заблатнения, ни расхристанного обвинительства, ни хулиганской прыти – держите меня! Не было. А была – русская печаль. Русская доля. Русская тоска по свету в пути...
Рано зануждясь, поэт вынянчил любовь к матери, к дому, к ласковому уюту родительства. Сергей Викулов сказал: “Деревенский мальчишка, он перед войной лишился матери, а тут – война, и на фронт уходит отец. Сиротство – не сладко и в мирное время, а в войну тем более. И кто знает, чем бы все это кончилось, если бы будущего поэта не приютил детдом, расположенный в том же Тотемском районе, Вологодской области, неподалеку от села Никольского, в котором он родился”.
Незлобивый, немстительный, но иногда дерзковатый, он был окружен посильным вниманием друзей, сам берег дружбу, не терял чистого человека, если даже и что-то произойдет – недоразумение, вспышка, не терял. И это я подтверждаю.
Однажды я, Николай Ваганов, поэт из Астрахани, и прозаик Григорий Коновалов, из Саратова, допоздна засиделись в общежитии Литинститута. У Коновалова запретили роман “Истоки”, набранный в журнале “Волга”, а Николай Ваганов по разным делам задержался в Москве. Засиделись мы в “гостиничной” комнате у Коновалова, куда зашел и Рубцов.
Стихи, привычки, проделки поэтов, трагические их судьбы – все имело место в разговоре. Несколько увлеченный беседой, Николай Рубцов попросил тезку, Николая Ваганова, почитать что-нибудь свое. Тот начал читать. Читал монотонно, но достойно. Стихи – о Волге, о молодости. Но Николай Рубцов нервно вскочил:
– Графоман!
– Что? – растерялся я.
– Графоман!
Я дернул его за плечо. Рубцов быстро встряхнулся, смутился и тихо извинился. Так тихо и нежно, что беседа не нарушилась, не уткнулась в обиду, а потекла еще искреннее и обоюднее, к чему, позже, возвращался Григорий Коновалов:
– Ну и ну!..
Воспитанный на бедности и на доброте, мальчик Рубцов, безусловно, тянулся к совестливой, защитительной нашей классике, и это запало в его поведение, в его нравственную натуру. Кое-кто, смакуя, рассуждает о разных “приключениях” и “выходках” молодого поэта. Но, как я вижу, его “приключения” и “выходки” – излишек доброты, излишек энергии. Вот он собрал все портреты классиков из залов общежития и со “вкусом” разместил их в своей комнате: общается с ними на равных...
Вот он, худой и невысокий, один, дерется в фойе Дома литераторов с девятью милиционерами, катается, мелькает, как хоккейная шайба, сшибает их и считает: “Раз! Два! Три! Четыре! Пять!..” Досчитал до девяти – замер. Милиционеры, красные от восхищения, качают его и на ладонях, бережно, уносят в кутузку... Чушь. Сплетни. Банальная молва о поэте.
Мелкие “спектакли” его – смешны, аккуратны и симпатичны. Как-то, улетая в Челябинск, я отдал ему ключ от комнаты. Мы, слушатели Высших литературных курсов, имели на каждого – отдельную комнату, чем вызывали к себе торжественные претензии юных студентов. Николай Рубцов, не сомневаюсь, “специально” не сдавал экзамены то по тому, то по этому предмету: нужна была ему столица, а как в ней подольше задержаться, где найти крышу, если ни денег, ни богатых родственников?..
Возвращаюсь. Поднимаюсь лифтом на седьмой этаж – в моей комнате песня. Первый голос, низкий, буревой, атаманский – донской поэт Борис Куликов басит. Второй голос, повыше, по-убористее – донской поэт Борис Примеров помогает. Третий голос, неуверенный, но очень дружеский, сипловатый – Николай Рубцов поддерживает:
На переднем Стенька Разин
С молодой сидит княжной.
Свадьбу новую справляет,
Сам веселый и хмельной.
Хор запнулся на рефрене “Грянем, братцы, удалую!.." Княжну «утопили»... Посудачили. Обменялись новостями. Примеров лег отдыхать. Куликов и Рубцов удалились куда-то. Часам к одиннадцати вечера открывает дверь Рубцов:
– Валь, включи свет!..
Поднимаюсь. Включаю:
– Ложись, Коля!
Коля серьезно интересуется:
– А кто вон тот, на диване?
Отвечаю, мол, Борис Примеров.
Рубцов разобиженно вскрикивает:
– Не лягу спать я рядом с этим пьяницей!
Но раздевается. Ложится. Утром увеличиваем вчерашние “концерты”, хохочем, радуемся молодости, простому солнечному дню. Ведь не был же никогда Примеров пьяницей. Не был никогда и Рубцов неуправляемо привередливым среди друзей. А что это? Это – мелкая проделка поэтов. Это то, чем отличаются несерьезные поэты от серьезных чиновников.
Разумеется, поэт Николай Рубцов мог и поколючее покуролесить, уставая от безденежья, от клановости газет и журналов, от “волчьего” круга, по коему гонят у нас молодых литераторов до тех пор, пока они не восстанут или не погибнут. Погиб Дмитрий Блынский. Погиб Николай Анциферов. Погиб Иван Харабаров. Погиб Вячеслав Богданов. Им легче – похоронили. А сколько их спилось, сгасло в кошмарах и нищете?
Смерть Николая Гумилева, Александра Блока, Сергея Есенина, Владимира Маяковского, Николая Клюева, Павла Васильева, Бориса Корнилова, Дмитрия Кедрина, Павла Шубина, Алексея Недогонова – невыносимость социального мрака, подозрительность и нетерпимость вельмож, необъективность и ревностная жестокость исполнителей гнусных сатраповских приказов и повелеваний.
Нельзя облыжно чернить прошлое, нельзя. Чернить годы подъема? Чернить годы романтики? Чернить поколения, прочные целью и здоровьем? Но что-то нас заставляет содрогаться...
Продолжение здесь Начало очерка здесь
Автор: Валентин Сорокин
"Николай Рубцов за три месяца до смерти" см. здесь
Очерк А. Казакова о Николае Рубцове "Душа, которая хранит" см. здесь
«В горнице моей светло…» Поёт Владимир Топоров (видео) см. здесь