Это был обычный зимний день. Пасмурный Питер напоминал собой Ленинград 1941 года. Снег не чистится, из-за сугробов не возможно безопасно повернуть во двор, не видно едет ли кто со стороны или на встречу. Все вокруг заледеневшее. Прохожий мимо меня провез укутанного по уши ребенка на саночках, проходили сгорбленные старушки… В общем, все мне напоминало то, что я видел на фотографиях в блокадной книге, которую читал в детстве. И в книге и сейчас, мне это виделось в черно-белом цвете.
Я въезжал во двор в Купчино. В старой его части, где эту монохромную для меня картину дополняли обшарпанные хрущевки. Высокие, черные деревья со вскинутыми вверх ветками взывали к чему-то свыше с просьбой вернуть холодное петербургское лето, которое чаще светит, но не греет. Глядя на эту картину, захотелось выйти из машины, пробраться через залежи снега к деревьям и запрокинув голову назад покрутится, глядя в серое небо, как в старых советских фильмах. Что бы еще сильнее подчеркнуть для себя всю безысходность. Но я на работе, мне не до лирики. Еду на заказ.
Петляя по извилистым заснеженным дворам, я пытался не выскочить из колеи и не ударить в бок чью-нибудь машину. Зимой во дворах образуется глубокая колея, и двигаться по ней нужно очень аккуратно. Подъезжая к дому, я практически сразу увидел нужную мне парадную. Медленно продвигаясь к ней, я увидел силуэт на заснеженной лавочке, небольшой, сгорбленный.
Эта бабушка мне сразу не понравилась. Еще один персонаж из блокадной книги… Реально. Не понравилась, потому что моя таксистская интуиция словно ударила меня изнутри осознанием того, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Рядом с ней на лавочке стояла переноска… Блин. Вот опять у меня всякие приключения…
Я остановился напротив. Бабушка встрепенулась, закопошилась в своей сумке, с перемотанными изолентой длинными ручками. Надо помочь, подумал я.
На бабушке было пальто цвета окрашенных деревянных полов, знаете в деревнях были полы из досок и красили их рыже-коричневой краской. Старый воротник то ли из песца, то ли из черно-бурой лисы, который наверняка впитал в себя запахи старости. Под снегом он намок и выглядел совсем облезлым. На голове был завязан платок, а на платок была надета такая же видавшая виды, как и воротник, меховая шапка.
С трудом, из-за высокой скользкой колеи, я выбрался из машины чуть не упав. Помог бабушке сесть на заднее сиденье и туда же поставил переноску. Лошара….
Уточнил адрес, с третьей пытки мне это удалось, потому что моя пассажирка, во-первых, была глуховата, а во-вторых, была поглощена беседой со своим котом, а может кошкой, не знаю, кто у нее там ехал.
Мы тронулись. Наконец то я выбрался на нормальную дорогу, с чуть менее депрессивным окружением. Бабушка начала елозить задом по сиденью. Я напряженно поглядывал в зеркало заднего вида, не нравилась мне эта возня. Прошло минут десять, мы уже подъезжали к конечному адресу, бабушка вдруг изрекла что у меня в машине мокрые сиденья. Я немного удивился (мягко сказано, и цензурно), сказал, что мы через минуту приедем и все посмотрим.
Попрощались мы с бабушкой быстро. Потому что я был очень расстроен. Объясню почему. Ожидая меня, эта бабушка, вместе со своим питомцем в тканевой переноске, коротали время на лавочке. А лавка была сугробом. Так вот они вдвоем, сидя на лавке под собой они растопили снег. Одежда, и переноска промокли. Сев в машину и проведя в ней какое-то время бабушкина одежда промокла до тела, вот она мне и выдала про мокрые сиденья.
А что касается меня в этот день я больше не работал, потому что после этих пассажиров сиденья были мокрые и посадить туда я больше никого не мог, а потом еще делал химчистку, потому что на сухой ткани остались разводы. Жизнь-жизнью, а в салон нужно чехлы покупать.