Реальность идёт мелкой рябью, будто гладь озера от брошенного камня или ветра. Ведьма закусила губу, до рези в глазах вглядываясь в бурлящее варево. В полумраке со шкафа сверкает глазищами Асмодей, подёргивает хвостом. За стеной сквозь сон похныкивает ребёнок.
Снаружи над лесом разрастается гроза, порывы ветра свистят в печной трубе. Аксинья отшатнулась и без сил опустилась на табурет, сгорбилась.
— Всё плохо? — Мурлыкнул кот.
— Всё никак. — Глухо ответила ведьма. — Я слышу бурю, но будто за горами. Нечто колоссальное... нас не коснётся, не должно... максимум краешком заденет.
— Тогда и беспокоиться не о чем. — Ответил кот и свернулся калачом, накрыв морду лапами.
Ведьма вздохнула и тяжело поднялась, чувство, возникшее во время ритуала, усилилось. Будто она сидит у камина, а за стенами бушует метель, а мороз такой, что птицы падают замертво.
— Странно... — Выдохнула ведьма, вышла в коридор и, подхватив с кухни молоко, вошла в детскую, совсем недавно бывшую хранилищем трав.
Ведьма подошла к люльке, взглянула на хнычущего через сон младенца. Тот сразу распахнул глаза, будто почуяв женщину, заулыбался. Она так и не поняла, сколько ему от роду, в чём в чём, а в детях никогда не разбиралась. Даже лечением их не занималась, хотя казалось бы для деревенской ведьмы первое занятие. Беда в том, что она не всегда была деревенской...
— Есть хочешь? Ну сейчас, сейчас, погоди.
Осторожно перелила молоко в глиняный рожок и принялась за кормление. В который раз ужаснувшись тому, что другие женщины делают это грудью.
— Вот и что с тобой делать? — Вздохнула ведьма, наблюдая, как младенец жадно присосался к острому концу рожка. — Беззащитный, хрупкий... и слабый. Тебя ведь мыши задушат!
— В доме нет мышей! — Оскорблённо мяукнул Асмодей из коридора.
— Ага, скажи, что ты их переловил.
— Я с ними провёл беседу.
Кот вошёл в детскую, у люльки встал на задние лапы и заглянул внутрь. Младенец, не отрываясь от еды, потянул к нему ручку.
— Гляди какой прыткий. Уже решила, как назовёшь?
— Иваш, Ивасик. — Ответила ведьма, пожимая плечами. — От Краса услышала это имечко, да за ухо так и зацепилось.
Кот остро взглянул на ведьму, прекрасно понимая, в каком разговоре могло проскочить имя и почему женщина его запомнила. Дёрнул хвостом и заскочил в люльку. Ребёнок радостно загугукал, разлив молоко по груди.
— Да что-б тебя, Асм!
— Что?
— Ты мешаешь!
— Я кот! Иди спать, женщина, не мешай нам...
Асмодей недоговорил, уснул на полуслове, а младенец, зарывшись в антрацитовую шерсть, тоже сладко засопел. Ведьма покачала головой, в который раз поражаясь способности кота мгновенно засыпать. Вот где настоящая магия! На цыпочках вышла из комнаты и прикрыла дверь. В голове роятся мысли, которые непременно стоит обсудить с Мари. Ребёнок действительно слабый и они могут это исправить.
***
Иваш встал у зеркала из отполированного металла. Провёл ладонью по волосам, тёмно-пшеничным с золотистым отливом. Голубые глаза подёрнуты сонной дымкой, лицо по-детски тощее. Шея тонкая, плечи острые и вообще вся фигура нескладная, со сбитыми пропорциями. С возрастом пройдёт, как говорит матушка Мари, ещё пара годиков и обрастёт мясом. С мальчишками так всегда, по её же словам, моргнуть не успеешь, а перед тобой статный мужчина.
Мальчик ткнул пальцем в грудь и попал в ребро, явственно проступающее. Вздохнул, наблюдая за биением сердца: кожа над ним подрагивает в такт. Не верится ему, что он когда-то изменится. Согнул руку и напряг, червячок бицепса страдальчески дёрнулся. Новый вздох. Ходя с матушками в город, видел каменщиков, у тех только руки были толщиной с его талию! А у него... это даже мышцами не назвать!
Внизу загремела посуда, послышался дробный стук лап и гневный окрик. Иваш отвернулся от зеркала, накинул рубаху из плотного льняного волокна и поспешил из спальни. На кухне его встретил Асмодей и матушка Аксинья. Кот сидит на верху шкафа, выгнув спину и шипя, а ведьма старается достать его метлой. Асм скалит клыки и отбивается. На полу лежит разбитая кружка, а по доскам растеклось молоко.
— А ну, слазь, паскуда!
— А вот и нет! Мне и тут хорошо, отстань!
— Слазь, кому говорю!
— Доброе утро...
Взгляды разом скрестились на мальчике, кот выпрямился, пригладив шерсть, а ведьма опустила метлу. Утреннее солнце запуталось во взъерошенных красных волосах. От одного взгляда на которые сердце кольнула игла грусти. Иваш озадаченно поскрёб грудь. Чего это он? Матушка постоянно меняет цвет волос, говорит, это главное преимущество быть ведьмой.
— Ешь, — сказала ведьма, указывая на стол, где тарелка с яичницей подозрительно сдвинута к краю, — а потом беги к Маришке, ей нужна помощь с травами. А я в деревню, за продуктами. Этого гада с собой забирай!
Ведьма нехотя отставила метлу, зыркнула на Асмодея и фыркнув вышла из кухни. Дождавшись, когда хлопнет входная дверь, кот спрыгнул на пол и принялся лакать остатки молока.
— Ты такой голодный? — Спросил Иваш, посыпая яичницу солью.
— Нет, конечно. — Ответил кот, на миг оторвавшись от лужицы.
— Тогда зачем пытался утащить яичницу?
— Чужое всегда вкуснее! Еда, питьё, женщины!
— Женщины?! — Брови мальчишки взлетели на середину лба, а в голосе просквозила такое изумление, что Асмодей поперхнулся.
Он покосился на Иваша, вздохнул и покачал головой. Никак не может привыкнуть к такой невинности мыслей. Незамутнённой никаким грехом, кроме первородного. Ведь, по мнению церковников, человек рождается грешным, невинных нет. А значит, можно карать несмотря на возраст. Однако рядом с этим парнишкой даже девяностолетний девственник на троне понтифика покажется прожжённым грешником.
— Ну... — Протянул Асмодей, отводя взгляд, — это шутка такая, взрослая... гм... потом поймёшь. До некоторого юмора надо дорасти... да...
— Ну... ладно. Хочешь яичницы?
— Да!
Асмодей поймал брошенный кусок пастью, жадно зажевал, щурясь от блаженства. Иваш улыбнулся и вернулся к еде, бросая взгляды через окно на ручей и лес. Спросил задумчиво:
— А матушка Мари сейчас собирает семицвет?
— Угумс... и ромашку.
— Ромашки это хорошо, люблю их. Пойдёшь со мной?
— Только доем. — Ответил Асмодей, жадно глядя на тарелку мальчика.