Дорога к дедам после занятий была короткой. Стоило только пролезть в дыру школьного забора, перемахнуть через трамвайные пути, и вот уже веселая компания двухэтажных бараков, по-дружески обнявшись, встречала меня веселым хороводом. Сбитые зимними вьюгами, склеенные осенними дождями и испечённые на палящем июльском солнце давно превратились они в бастион, защищающий своих обитателей от посторонних взглядов. Название ему было - "Соцгородок" и допуск туда представлялся мне счастливым шансом попасть в волшебный мир, где Вавилонское столпотворение замешало в одном котле многообразие языков, жизненных укладов и ароматов национальных кухонь народов, заброшенных в Сибирь ветром перемен. Для всех переселенцев, оказавшихся оторванными от родных мест, вопрос выживания в послевоенной нищете был напрямую связан с социалистическим укладом советской родины. Согласно конституции мы переживали период рождения человека новой формации. На коммунальной кухне в непосредственной близи от данного процесса я провела лучшие годы своего детства. Известный правдоискатель Василич под сто грамм беленькой, в порыве популяризации собственной теории устройства общества, искал сочувствующих.
– Завод – всенародное достояние? Да! Значит он наш? Наш! Значит все, что мы на нем делаем – наше? – Я перевела взгляд в сторону собравшихся. У «Высокого Собрания» однозначного ответа не существовало. Практическая часть этой теории «де факто» была налицо, и Василич тщетно пытался подвести под сегодняшние реалии юридическую базу. На тот момент, мне уже было известно, что вынести с завода колесо для тачки может редкий спец. Но вот обмотать живот куском стеклохолста – « этож раз плюнуть!» А потом, почесываясь и матерясь, слепить из него на эпоксидке корыто для жениных постирушек и про жену друга не забыть, следующее махнуть на что-то ценное или просто подарить одинокой соседской старухе. Коммунистические ценности были налицо.
Для граждан, кому всенародное достояние было недоступно, существовал натуральный обмен. Название продукта, в рамках конспирации, не озвучивалось на прямую, но имело свою маркировку в кругах «посвященных».
– Никитична, ну это… есть чего? – Очередной гость стоял на нашем пороге. Бабушка, понимающе улыбалась, доставала пухлые в перевязочках руки из-под фартука, ногой сдвигала домотканую дорожку с крышки подпола. Я, оторвавшись от прописей, отреагировав на мизансцену, бросалась за "переноской" - витым шнуром, похожим на длиннющего удава, покоящегося на гвозде за дверью в ожидании жертвы. Лампа с рожками для вольфрамовой нити внутри стеклянной колбы напоминала мне раскрытую пасть змеи, чёрная вилка - хвост гремучника. Голову змеи опускали в тайник. Ее электрический луч пробивал влажную тишину подполья, нащупывал искомый объект, тот вспыхивал драгоценным топазом. Его медовые осколки рассыпались по беленым глинобитным стенам цепляясь за влажную паутину и мягкий грибок на балках перекрытия. Спектакль продолжался. Бабушкина верхняя часть опрокидывалась вслед за лучом света, заслонив цветастым округлым штапелем весь проем. Ещё мгновение, и ее раскрасневшееся самодовольное лицо в ореоле поднятых рук, увенчанных вожделенной "поллитрой" самогона, настояного на кедровой скорлупе, представало перед восторженными зрителями. Мы рукоплескали.
- Никитична! Ну, ты даешь! – Визитер в молитве протягивал узловатые в наколках руки. Я успевала рассмотреть на тыльной стороне ладони восходящее над морем солнце и очень важное слово "любовь". Его широкая улыбка подтверждала намерение обнять весь мир.
- Никитична, ты знаешь, за мной не заржавеет! -
Счастливчик исчезал, оставив за собой ветерок надежды на постоянную связь.
- Электрик! - Бабушкин взгляд ласково провожал остывающий след. Дед отчаянно взмахивал рукой, открещиваясь от бабулиной предприимчивости, и мчался через двор в "бункер", мечтая спрятаться от гнетущих прозаических будней. Надворные постройки приветственно хлопали ему на встречу брезентом, похрустывали сеном, журчали ручейками животных ароматов. Возвращаясь к урокам, я вздыхала, размышляя над жизненными ценностями этой странной пары, такой несхожей, но все же неделимой и понятной мне одной.
Из нашего окна дедова сарайка выглядела сказочно. Её кровлю Федор Никитич выложил черепицей из разобранных ящиков, покрасил синей краской, выменянной на кусок сала. Крыша имела форму съехавшей на бок шапки, была чуть выше других, что придавало нелепому строению некий шик, и намекало на связь деда с миром, недоступным остальным собственникам незаконного самостроя. Этот факт вызывал у соседей противоречивые эмоции. Сплетни здесь украшались подробностями, будто вышивкой и разлетались по посёлку вестниками перемен. Подозрение о нестандартности мышления могло бы нанести непоправимый урон судьбе деда, но золотые руки столяра на корню срубали, зашлифовывали и полировали зарождающиеся подозрения о его неблагонадежности. В его мастерской – маленьком приделе к поросячьему загону, образовался клуб "Дело пытающих и от дела лытающих" мужиков. Каждый находил здесь свой недостающий гвоздь или задушевный разговор о "Непознанном" за партией шашек на верстаке. В прошлом баптист, дед сохранил трезвый образ жизни, а потому союз этот носил чисто интеллектуальную природу. Шелест и запах опилок заглушали звуки города. Почерневшая от времени, покачивающаяся на ветру калитка определяла границу двух миров. Я была вхожа в дедову обитель. Достаточно было надавить плечом и сухая, почерневшая от солнца дверь отклячивалась в сторону разворота, вытягивала ржавый гвоздь вместе с петлёй из древнего гнезда. Достигнув предела, дверь замирала, вскрикивала – Й-и-к!– вдруг возникшей перед глазами пружиной. Подпрыгнув на возвратном этапе, дверь наспех запихивала гвоздь обратно, пристукнув несколько раз по отполированной шляпке так, что петля вставала на место, а дверь приобретала строго вертикальное положение. Я успевала проскочить в дедов скит, получив по спине шлепок разгулявшейся привратницей, что считалось приятным ритуалом наудачу. Волнение предвосхищало новую встречу с дедовым ремеслом, общением с животными и рассказами о полуправде жизни. С порога ноги погружались в мягкое объятие сосновой стружки, намеренно копившейся здесь на мою и поросячью радость. Золотистые барашки перекатывались на гребне волны, вздымаемой резиновыми сапогами, липли к штанам, покалывали за шиворотом. Я садилась в угол мастерской у загона для живности на маленькую скамеечку, в наметённую кучу столярного мусора. Ко мне, по ту сторону загородки, притыкался всеобщий любимец - поросенок Борюся. Рубанок деда повизгивал на верстаке в ловких руках, дерево мягко золотилось, обнаруживая новый узор на каждом следующем срезе. "Вжик - вжик". У нас была мечта – мы делали кресло-качалку из детского стульчика, подаренного дедом к моему рождению. Намедни, полученное от завода родителями отдельное жилье расширило горизонт конструкторской мысли мастера. Решено было приторочить к стулу гнутые полозья. Посоветовавшись, мы оговорили габариты, форму и цвет изделия. Мечта состоялась на бумаге в полный размер. Проткнув шилом рисунок, мы перенесли изображение на заготовленные доски. Осталось только вырезать детали, соединить со стульчиком и... Конец мечте... Мы с дедом не торопились...
Весеннее солнце, ударяясь о туго закрученные тополиные почки, сочилось во все щели придела. Сарайка источала теплый аромат древесины и присутствующего животного. От пропитанной влагой земли поднимались терпкие испарения гниющих опилок и свиного навоза. Мерное похрюкивание и почесывание за решёткой напоминало о неразрывной связи новых горожан с крестьянским прошлым. Розовый пятачок Борьки тыкался в прислоненную к щели ладонь, шумно втягивал воздух сквозь мои пальцы. Резкий сопливый выдох говорил о нетерпеливом любопытстве к окружающему миру. Поросёнок отталкивался от замусоленной изгороди, делал круг, нервно постукивая крученым хвостиком по розовому заду. Чавкая влажной подстилкой, он капризно топал копытцами, выстукивая морзянку своего послания на навозной жиже. Уткнувшись мордой в противоположную стену загона на некоторое время затворник замирал, переставал дышать в надежде, что я смогу его прочесть. Ещё мгновенье и волна отчаяния с визгом швыряла его к нам, он с шумом ударялся мордой в следующую щель. Теперь передо мной появлялся его розовый немигающий глаз с белыми ресницами и мольбой о сочувствии. "Есть контакт!" Борьке нужна была информация о жизни за Забором.
– Дед! А на Луне есть жизнь? – Нет – А на Марсе? – Не знаю! А свиньи думают? – Рубанок завис в воздухе. Огрызок карандаша в губах деда пополз вправо, достиг угла и повис, ожидая ответа. Прошуршав к моей куче, дед присел рядом. Помолчали. Через открытое оконце всмотрелись в невинную голубизну весеннего дня, надеясь обнаружить предпосылки существования других цивилизаций. Прозрачные облачка проплывали в границах импровизированного экрана. Казалось, в кинозале погас свет, и голос деда повёл рассказ... На моих глазах разворачивался сюжет... Капитан Нэмо опускался на дно океана. Огромные иллюминаторы открывали перед зрителем бездну подводного мира, чем-то схожего с космосом, только ближе и понятней, но всё так же недоступного... Борька успокоился, мирно захрюкал, подтверждая свою заинтересованность. ...Нэмо уже проплыл половину из своих 80000 лье, когда голос у меня за спиной вопросил:
– А че он там ел-то? –
Рассказ оборвался. Моё сердце провалилось в Марианскую впадину. Поросячьи розовые глаза, прикрытые белым пухом, строго требовали ответа. «Ой! Они думают!» единственная мысль в моей голове пробила лëд оцепенения.
– Дядь! А, дядь! А уборная у него там была? –
Борюся не шевелился. Мы с дедом перевели взгляд к источнику звука, чуть правее загона. Два новых белых резца на опухших дëснах в обрамлении влажных губ маячили в дыре дощатой перегородки между сарайками...
– Тю, Васек, от скаженный, настрохати-то як! А ну подь сюды! –
От волнения дед заговорил на родном языке. Его черные на выкате глаза сделали оборот и вернулись в орбиты под густыми рыжими бровями. Моё сердце заняло привычное положение и снова пошло. Смех горохом раскатился по мастерской. Соседский Васëк перемахнул в нашу кают-компанию, и подлодка пошла своим курсом.
– Хведя! Маруся! Есть идитя! – Бабушкин прозаический голос из открытой форточки пронёсся через засвеченный двор, отразился в зеркале весенней лужицы и достиг моего урчащего живота. Мы поднялись, стряхнули опилки путешествий со штанов, и всей командой отправились есть борщ со шкварками и сухарями, оставив свою мечту на верстаке! Должна же быть у человека Мечта!