Помните эту замечательную цитату из «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла? Она как можно полно характеризует действия военного командования (и последствия непродуманных решений) осенью 1915 года.
Эти постановления в итоге привели военных к серьезному конфликту с гражданскими властями и в очередной раз показали, выражаясь словами шекспировского Марцелла, Something is rotten in the state of Denmark (подгнило что-то в Датском королевстве).
18-го сентября 1915 года, за месяц с небольшим до всеподданнейшего доклада Военного Министра генерала А.А. Поливановым, в Совете Министров состоялось активное обсуждение представленных Министерством Внутренних Дел сведений «о намечавшемся Главнокомандующим армиями Северного фронта выселении из Лифляндской губернии всех мужчин в возрасте от 17 до 45 лет».
Идейным вдохновителем и разработчиком этих жестких мер был назначенный 20-го августа исправляющим должность Начальника Штаба Северного фронта генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич, который и объяснил Лифляндскому губернатору Сергею Сергеевичу Подолинскому настоящий смысл операции:
«… упомянутые распоряжения имеют целью извлечь из административного управления губернии и общественного управления оставшиеся в них германофильские элементы» .
Не в меру подозрительный Бонч-Бруевич был известен своим пристрастным отношением к нацменьшинствам – по его мнению, именно уроженцы Западных губерний империи были массово повинны в шпионаже в пользу Германии. Да и вообще, Начальник Штаба привык в любой оплошности видеть происки врагов. Так, по инициативе генерала в феврале 1915 года был арестован бывший жандармский полковник Мясоедов, приближенный бывшего Военного Министра Сухомлинова, на которого в результате пытались свалить вину в военных неудачах.
«Дело Мясоедова» нередко называют русским аналогом «дела Дрейфуса» – процесса над французским офицером еврейского происхождения, обвиненным в 1894 году в шпионаже на тех же немцев.
К слову, к возникновению в России такого явления как «шпиономания» был причастен и сам Сухомлинов. Как вспоминал генерал А.И. Деникин, после русско-японской войны и первой революции все офицеры императорской армии, несмотря на лояльность подавляющего большинства к монархии, были взяты под особый надзор сыскных органов. По трем линиям – департамента полиции, жандармской и военной – составлялись «черные списки» офицеров, считавшихся неблагонадежными. Для них закрывалась дорога к повышению. Военную линию контрразведки, или, как называл ее Деникин – сеть шпионажа – создал непопулярный как в либеральных, так и в консервативно-патриотических кругах министр Сухомлинов .
Если с военной точки зрения поголовный призыв в Лифляндии был в какой-то степени оправдан (например, пополнение частей войск личным составом), то высшими гражданскими лицами Империи такая суровость по отношению к подданным была признана «чрезвычайно тяжелой». Сановники поспешили воззвать к разуму военных и не возбуждать в тяжелую для страны годину ненависть населения целой губернии.
Назначенный 26-го сентября новым Министром Внутренних Дел, А.Н. Хвостов, в своем докладе Совету Министров, с жаром заявлял:
«… Призыв почти всего трудоспособного мужского населения губернии, помимо административных замешательств и полного нарушения мирного течения жизни, особливо нежелательного в столь хрупком центре, как Рига, неблагоприятно отразится на военных интересах, затрудняя производство реквизиций дорожных и окопных работ, поставку подвод и иных вспомогательных действий…» .
Заслуживала внимания и политическая сторона вопроса. По мнению Министерства Внутренних Дел вред этих поспешных и необдуманных действий был налицо:
«… поголовная мобилизация, грозящая местному населению окончательным разорением, объясняется латышами влиянием немецкого элемента, стремящегося якобы ослабить латышский народ в отместку за его лояльность в отношении нас и за формирование латышских батальонов. Волнение наблюдается и среди вызванных из новгородской губернии для рытья окопов рабочих, а также среди чиновников, возвращенных в Ригу после эвакуации. В случае распространения мобилизации на другие уезды губернии с эстонским населением, можно ожидать еще больших волнений среди последнего, находящегося вдали от военных действий. Угрожая, таким образом, серьезными осложнениями в местной жизни, поголовная мобилизация, к тому же не вызываемая неустранимой военной необходимостью, едва ли может быть оправдана выдвинутой генералом Бонч-Бруевичем целью, так как польза извлечения из местных учреждений 200 или 300 хотя бы и германофильствующих элементов несоизмерима с вредом насильственного призыва десятков тысяч латышей…».
Хвостов призывал признать ошибки и вовремя повернуть вспять: «… Если мобилизация не обусловлена ходом военных действий, приостановить таковую и призванных распустить по домам…» .
В свою очередь, Главнокомандующему армиями Северного фронта генерал-адъютанту Н.В. Рузскому (вскоре заболевшему и сдавшему команждование фронтом) высшими сановниками государства был предложен свой собственный, более «мягкий» план действий, нежели «несоответствующие распоряжения генерала Бонч-Бруевича», который остался без должного внимания.
Как отмечалось в телеграмме И.Л. Горемыкина новому Главнокомандующему генералу П.А. Плеве от 14 декабря, тогда Совет Министров «высказался за предпочтительность в случае необходимости призвать сначала всех военнообязанных в возрасте от 18 до 43 лет, а затем эвакуировать остальных мужчин 17 - 44 и 45 лет и забракованных для военной службы лиц иных возрастов.
Но, несмотря на это, 11-го октября «воспоследовал ВЫСОЧАЙШИЙ указ о призыве в Лифляндской губернии всех остающихся непризванными ратников ополчения с предоставлением Главнокомандующему армиями Северного фронта определить уезды и время призыва».
Как оправдывались впоследствии военные, «распоряжение это по удостоверению военного министерства последовало на случай, если некоторым районам означенной губернии будет угрожать захват противником». Иными словами, сыграли на опережение, оставив гражданским ведомствам решать свои собственные вопросы в одиночку.
В свою очередь, «опасаясь замешательства в административной жизни края и озабочиваясь успешным ходом мобилизации, Министерство Внутренних Дел возбудило вопрос об отсрочке призыва ратников, служащих в местных губернских и уездных правительственных учреждениях, а также состоящими сельскими должностными лицами».
Совет Министров на своем заседании 11-го декабря, разделяя мнение Министра Внутренних Дел Хвостова, единогласно решил просить Главнокомандующего «об отсрочке вышепомянутой мобилизации, каковая мера, по удостоверению Министерства Внутренних Дел, технически вполне осуществима» .
Новый Главком Плеве, на долю которого выпало расхлебывать весь этот «компот», с такой точкой зрения согласился и подобную отсрочку признал «допустимой по особым утверждаемым Командующим 12-й армией именным спискам и лишь на короткое время для спешного подыскания заместителей призываемых» .
В своей телеграмме за № 6521 на имя Начальника Штаба Ставки Верховного Главнокомандующего Плеве сообщал:
«В настоящее время признаю возможным дать отсрочку призыва по северным уездам Лифляндской губернии на месяц, то есть вместо 15 декабря перенести призыв на 15 января 1916 года» .
Хотя маховик уже был запущен, смена Главнокомандующего армиями Северного фронта дала гражданским чинам определенную надежду. В ответной телеграмме Плеве от 17-го декабря за № 93/312 Алексеев приводил мнение Председателя Совета Министров:
«… Сообщаю полученную мной от статс-секретаря Горемыкина телеграмму Лифляндского губернатора от 12 декабря: «Не удалось избежать поголовной мобилизации в остальных уездах Лифляндской губернии. Таковая назначена на 15 число сего месяца. Первый день явки на 18 декабря. Благодаря сознанию командным составом 12-й армии исключительных последствий общего призыва, как для населения, так и для армии, удалось во многом временно охранить интересы населения и самой армии по южной части губернии дачей отсрочек и возвращением призванных по домам.
К сожалению, местопребывание штаба 6-й армии лишает меня возможности лично осветить все те последствия, которые будет иметь поголовный призыв, а именно окончательное разорение населения, остановку действий всех правительственных учреждений, ибо заменить уходящих служащих не представляется возможным, как за отсутствием лиц, так и дополнительных кредитов на уплату вторичного жалования ввиду того, что общий призыв, в особенности по отношению к северной части губернии, является мерой, несомненно, пока преждевременной и исключительной для населения Лифляндской губернии, ничем не заслужившего того, чтобы во имя желания призыва нескольких десятков лиц немецкого происхождения, оно было окончательно разорено и восстановлено против русской государственности. Убедительно ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством о Высочайшей отмене, а если Вы не найдете это возможным, то ходатайствовать об освобождении от призыва чиновников всех ведомств, волостных должностных лиц, учителей, служащих в городских управлениях и прочее, с тем, чтобы они призывались одновременно с призывом соответствующих возрастов по всей империи…» .
Письмо Председателя Совета Министров произвело в войсках эффект разорвавшейся бомбы и вызвало обширнейшую переписку в высшем командном составе. Как оказалось, к Горемыкину с настоятельной просьбой об отмене этого призыва обратился Лифляндский губернатор Подолинский. Последнего в нарушении субординации тут же обвинил Начальник Штаба Северного фронта.
Как отмечал Бонч-Бруевич в своем рапорте Главному начальнику снабжений армий Северного фронта П.А. Фролову от 19 декабря за № 522-ук., «г. Подолинский повел борьбу против законного распоряжения Главнокомандующего совершенно незаконным путем. Вместо того, чтобы ходатайствовать по команде через Главного Начальника Округа, которому он подчинен непосредственно, с представлением своих по делу соображений, он обратился непосредственно к Председателю Совета Министров» .
Однако не только нарушение иерархии поставил губернатору в вину Бонч-Бруевич. По мнению генерала, в условиях военного времени гражданское лицо посмело обсуждать действия вышестоящего армейского начальства, что было неслыханной дерзостью!
«… г. Подолинский вдался в рассуждения о вреде призыва ратников для армии, что, конечно, ни в каком случае не может составлять его права. Г. Подолинский вопреки заключения Главнокомандующего о своевременности исполнения призыва – донес Председателю Совета Министров, совершенно не зная боевой обстановки, что эта мера является несомненно пока преждевременной…» .
Естественно, что все военные были против подобного поворота событий. Во-первых, об аннулировании решения не могло быть и речи, как справедливо полагал, Главком Плеве в своем рапорте Алексееву от 23 декабря 1915 года за № 552-ук.:
«… Я не могу отменить распоряжение бывшего Главнокомандующего, основанное на Высочайшем указе, еще и потому, что, по моему мнению, оно соображено с боевой обстановкой, а равно и с правами Главнокомандующего, предоставленными ему Положением о полевом управлении войск …» .
Во-вторых, оценивать действия военных властей гражданские были не вправе!
«… Таким образом, ко мне поступают от высшей Гражданской администрации заявления об отмене законного распоряжения бывшего Главнокомандующего, а равно и об отмене моих дальнейших распоряжений как временно Главнокомандующего, не взирая на точное указание ст. 93 Положения о полевом Управлении войск, в которой указано что «никакое правительственное место, учреждение и лицо Империи не могут давать Главнокомандующему предписаний или требовать от него отчетов…» .
Ну, и главное – указы были ВЫСОЧАЙШЕ подписаны (т.е. претензии в данном случае были направлены первому лицу государства)!
****
Тем не менее, Алексеев выступил на стороне Горемыкина, косвенным образом обвинив предыдущее командование фронта (и, в частности, Начальника Штаба Бонч-Бруевича), хотя и не собирался ничего изменять.
«… С формальной стороны Командующий XII армией обратясь с письмом к Военному Министру о призыве ратников в Лифляндской губернии, не прав.
Распоряжение генерал-адъютанта Рузского по этому вопросу основано было на узком, однобоком докладе штаба фронта, не взвесившем материальных и моральных последний этого распоряжения…».
Сомнения в правильности решения Рузского выражал и Командующий 12-й армией генерал В.Н. Горбатовский, два раза просивший об отмене этого распоряжения Главкома, обратившись 12-го декабря напрямую с письмом к Военному Министру:
«… кроме крайне неблагоприятного впечатления, произведенного на все латышское население этой мерой, непонятной для них ввиду отсутствия непосредственной угрозы со стороны противника, явно обрисовалась, что вся жизнь в районе вверенной мне армии должна замереть с уходом почти всего взрослого мужского населения: не будет ни рабочих для окопных, мостовых и дорожных работ, должны закрыться школы, беженские организации, прекратиться торговля, реквизиции, подвоз продуктов и т.п…» .
Мало того, Алексеев и вовсе устранился от любых попыток решения данного вопроса. В своем письме Плеве от 28 декабря 1915 года за № 14427 Горемыкин обратился уже напрямую к Плеве:
«… Ныне Генерал-от-Инфантерии Алексеев уведомил меня, что, по точному смыслу ВЫСОЧАЙШЕГО Указа 11 Октября 1915 года о призыве всех оставшихся непризванными ратников ополчения 1-го и 2-го разрядов в Лифляндской губернии (Собр. Узак., ст. 2016), вопрос о призыве ратников передан всецело в руки Главнокомандующих, без всякого участия Штаба Верховного Главнокомандующего. При таких условиях он, Генерал-от-Инфантерии Алексеев, не имеет способов оказать содействие к решению вопроса, вполне зависящего от Вашего Высокопревосходительства, как лица, облеченного всеми правами и властью решать настоящее дело самостоятельно, по Вашему усмотрению…»
.
В итоге, новый Главнокомандующий войсками армий Северного фронта Плеве стал заложником ситуации, созданной его предшественником, однако отменять пуст даже и неправильные решения он был не намерен. Тем не менее, общественный шум, поднятый вокруг призыва ратников, вынудил Плеве отсрочить призыв до 16-го января 1916 года «с тем, чтобы путем дальнейшего изучения боевой обстановки решить – возможно ли отложить призыв на более продолжительное время, или же надлежит осуществить его к 15 января 1916 года или в какой-нибудь другой ближайший срок» .
Чем нас учит эта история? Как пел Владимир Семенович Высоцкий, «жизнь сама накажет строго», что в итоге и вышло. Несогласованные совместные действия гражданских и военных властей привели к резкой конфронтации между ними, подорвав и без того слабую надежду на четкое взаимодействие в сложные для страны дни, а, кроме того, вызвали сильное недовольство у населения этой небольшой провинции империи.
Все попытки военных «сделать как лучше», можно было сравнить с действиями слона в посудной лавке – неуклюжие, поспешные и разрушительные. Как отмечал в своем письме Главкому П.А. Плеве от 26-го декабря за № 44438 его дальний родственник, Товарищ Министра Внутренних Дел Н.В. Плеве:
«… вместо передового оплота, который возможно было бы создать из латышского населения против немецкого засилия, мы будем иметь дело с населением враждебным, которое никогда не поймет, почему без надобности принята была по отношению к нему мера суровая и несправедливая по сравнению с другими местностями Империи…» .
Философия военных не подразумевает никаких дискуссий – приказы (пуст даже неправильные) не осуждаются, и в этом была заложена немалая толика конфликта. К тому же, по словам Макиавелли Il fine giustifica i mezzi (цель оправдывает средства), а для достижения желанной победы все действия хороши (пусть даже они губительны для всех).
То, что не получилось в России в Первую мировую войну – удалось во Вторую. Четкое взаимодействие военных и гражданских властей стало залогом успешных действий, как в тылу, так и на фронте. Но такая «идиллия» была возможна лишь в том, случае, когда все рычаги власти находились в одних руках. К тому же и военное и гражданское руководство страны было «связано» единой философией. А потому представить себе аналогичные «широкие общественные дискуссии» и картину полного «раздрая» в рядах большевиков осенью 1941 года было просто невозможно.