Я больше никогда не вернусь в этот город.
Он возник передо мной внезапно, словно бы ниоткуда, как фата-моргана. Наверное, я задремал в такси, впав в ступор после двух суток бессонной дороги. Казалось, только что за окном мелькали серовато-желтые лёсовые кручи, сливавшиеся с таким же желтоватым небом, как вдруг, словно из-под земли, выросли небоскребы. Этот город напоминал мне бродячего пса, радостно виляющего хвостом всякому, кто потреплет его по холке.
Достопримечательности в Ланьчжоу были невзрачные – как и сам город. Они были настолько никакие, что этим и очаровывали. Парк Белой пагоды, которая оказалось вовсе не белой, а бежевой, и Сад пяти источников. Один из источников скрывался в пещере, и к нему вел узкий, темный тоннель. «Идите до самого конца, а как увидите воду, суньте в нее руку», - сказал мне один из учеников: в сад мы отправились вместе с классом одной моей знакомой учительницы. После того, как паренек озвучил совет, он переглянулся с друзьями, отчего я подумал, что в источнике живет крокодил, питающийся конечностями туристов. Крокодила не оказалось. «Сунули руку?», - спросил советчик, когда я вышел из пещеры. «Сунул», - ответил я. Класс радостно загомонил. «Значит, у вас родится сын», - напророчил кто-то. Так, собственно, десять лет спустя и получилось.
Перемещались мы, студенты, по Ланьчжоу на вымирающем словно динозавры виде транспорта – такси, которые местные звали «мяньди» - «хлебушки», за сходство с буханками. Эти кабыздохи, которым на кладбище ставили прогулы, давно уже были запрещены к эксплуатации в столичных городах, но по глубинкам, вроде Ланьчжоу, еще бегали. Посадка и первые три километра стоили пять юаней – грошовая цена была определяющей в выборе способа перемещения. Не смущали ни бороды проводов, торчавшие из самых неожиданных мест, ни привычка водителей ездить по встречной полосе, уворачиваясь от других машин.
На узких улочках, особенно под вечер, звучали оперные партии торговцев и лоточников. «Э-э-э-э-э… ла-а-а-ацзы ла-а-а-цзы…», - заунывно тянули продавцы перца. «Йэх! Йэх! Каоянжоу, каоянжоу!», - залихватски перекрикивали их владельцы жаровен. Они выползали с мангалами в районе десяти вечера и принимались жарить шашлычки, которыми потом нашпиговывали политые маслом и подрумяненые тут же, на углях, булочки. Кто такого не едал, покупайте билет в Ланьчжоу, ваша жизнь проходит зря. Иногда в переулке появлялся и золотарь, тянувший за собой телегу с бочкой с дерьмом. Золотари ничего не кричали. Как говорится, носорог плохо видит, но это проблема тех, кто его окружает.
Впрочем, на Крестьянской улице, Нунминся, золотари не появлялись – на кой они там, если есть канализация. Само собой – место приличное, много рестораций, где готовили фирменное блюдо «янгаожоу» - тушеную баранину с длинными чуть ли не метровыми макаронинами. Янгаожоу заказывалось на вес – минимум полкило. Это такая вкуснятина… такая… она отключала мозговые центры, оповещавшие о насыщении желудка. Человек переставал есть, когда обнаруживал, что трещит по швам.
Иностранцев на трехмиллионый город было не так уж и много, белых – так и вовсе человек десять. Туда заезжали проездом, силясь прорваться в Тибет, через Голмуд, ну а если не получится – так хотя бы проехать по самому краешку – там, где формально, еще Ганьсу, а на деле – вздымаются в небеса скалы, на вершинах которых реют молитвенные флаги, где на тебя хмуро смотрят яки, где ощущаешь, как не хватает легким кислорода, где моментально сгораешь на горном солнце, и где мало кто говорит по-китайски.
Я никогда не вернусь в Ланьчжоу. Один умный человек советовал никогда не возвращаться в те места, где тебе когда-то давно было хорошо.
Да и вообще есть куча других мест, улочек, площадей, дюн и троп, дожидающихся отпечатков моих ног.
