Колдунья. (Арсений Альвинг)
Склонясь над прялкой - злая парка -
Колдунья старая прядёт.
Огонь в печи, пылая жарко,
Лицо ей освещает ярко
И вид зловещий придаёт.
Кому прядётся пряжа эта,
Уйти от жизни должен кто
В страну заоблачного света,
Туда, где тайна для поэта
И где для смертного - ничто?
Всегда за страшною работой,
Не отрываясь ни на час,
Спеша, как будто ждёт кого-то,
Колдунья с нежною заботой
Готовит саваны для нас.
Вертится с бешеною силой
Земных судеб веретено
И ангел смерти чернокрылый
Стоит над жадною могилой,
Где место каждому дано.
Ему охотно помогает
Колдунья-жизнь: прядёт, прядёт,
И людям саваны сплетает.
А время тихо совершает
Свой неизменный оборот.
* * *
ПРОЛОГ
Нескончаемый дождь омывал узкие улицы, лился на уставшую от него землю и грязные дороги. Поэтому и старый дом в конце улицы, сегодня выглядел как никогда хмуро. Этот серый дождь поливал его с самого утра, черня и без того темные стены, а оторванная ставня неприятно поскрипывала под порывами ветра. Несмотря на то, что буйствовала весна, казалось, в этом дворе поселилась вечная осень - темный ноябрь с его прелыми листьями и глубокими, мрачными вечерами…
- Скучно мне, а как весна приходит, так еще тошно… - в полумраке небольшой комнаты заскрипела кровать и худая старуха, лежащая на ней, села, поставив ноги на пол. – Раздражает все… Люди бесят… Девки…
- А мужики? – раздался каркающий смех с кровати, стоящей напротив. – Мужики не раздражают?
Железная сетка застонала под крупным телом и еще одна старуха подняла с подушки лохматую голову. В отличие от своей собеседницы она была полной, с бульдожьими щеками и заплывшими глазками-щелочками.
- Мужики? – хохотнула та, протягивая руку к халату, висящему на спинке стула. Ее обвисшие груди коснулись коленей, и она почесала их коричневыми ногтями. – Парни-то оно получше будет, Мотя. Как думаешь?
Полная старуха засмеялась, затряслась всем телом, а потом поднялась в полный рост на своих ногах-тумбах.
- К вечеру гости пожалуют, Пистя… Нужно на стол собрать, себя в порядок привесть… - наконец, отсмеявшись, сказала она. – К ночи приготовиться.
- Какие еще гости? – Епистима удивленно уставилась на нее. – Я не жду никого… И ты мне ничего не говорила!
- А зря не ждешь! Ох, зря! – весело произнесла Мотя, потягиваясь до хруста в позвоночнике. – Сейчас баньку натопим, я уточку уж поставила томиться… Самогона достанем холодного из погреба… А там и мужички нагрянут…
- Ты это о чем? – нахмурилась Пистя, а потом раздраженно воскликнула: - Да говори уже! Не томи! Мотька!
- Какая сегодня ночь? – та хитро усмехнулась, укладывая вокруг головы тонкую, седоватую коску. – Ну-ка… ну-ка скажи мне…
- А то ты сама не знаешь! Мой любимый праздник! Вальпургиева ночь! – Пистя закружилась по комнате, расставив костлявые руки. Ведьмы и оборотни слетаются на шабаш, которым заправляет сам Сатана!
- Не пойдем мы на него в этот раз, - вторая старуха подмигнула ей. – Говорю же, гости придут. Я их еще два дня назад наколдовала! Володька Сыромятин и Ленька Бочаров! Забыла, что именины у тебя, а, тетеря?
- Неужто Володька придет?! – выдохнула Пистя и ее тонкие губы растянулись в мечтательной улыбке. – Я давно его зачаровать собиралась! Нравится он мне! Всю жизнь рядом рос, мимо дома бегал, а потом на свадьбе его увидела и воспылала, слышь, Мотя? Это ты мне подарок такой на именины организовала?
- Да знаю, что воспылала! Вспомнила о том дня три назад и давай колдовать! – Мотя раздвинула шторки и посмотрела на улицу. – Хороший ведь мужик… Сколько ему, сороковник есть?
- Да есть, наверное… не припомню! Спасибо Мотя, угодила! – Пистя застелила кровать и нежно провела рукой по подушке. – Авось и тут мужичонка полежит… Ведь окромя моей головы другой здесь давненько-то не леживало…
- Земля с кладбища, да мышиные мозги – вот главное в зелье моем! – гордо заявила Мотя. – Будут идти как бычки на веревке к нашей хате. Никто не перебьет колдовства моего!
Старухи радостно захихикали, зашептались у печки, а за окном непогода набирала силу, завывая в трубе тоскливые песни. Вальпургиева ночь приближалась…