Одним из покровителей поэтов в Древней Руси был князь Андрей Юрьевич, получивший прозвище Боголюбского. Ему посвящено несколько дошедших до нас стихотворений, которые без преувеличения можно назвать великолепными и поставить в один ряд с поэзией "Слова о полку Игореве".
Несколько поэтических отрывков рассказывают о битве под Луцком в летописной статье 1149 года. Начнём знакомство с ними с пятистишия о подвиге Андрея.
Летописцы и песнотворцы XII века воспевают героев битв
Андрей Боголюбский был политическим тяжеловесом своего времени, при дворе которого в период его могущества находили место разного рода неординарные личности, включая и поэтов. Было у князя и много "хейтеров" из числа интеллектуалов XII века, что только подчёркивает его исторический и культурный вес.
Среди критиков Андрея был такой мастер слова и поэт, как Кирилл Туровский, который вёл переписку с князем по богословским вопросам. И именно Кириллу принадлежит описание роли придворных историков и поэтов на Руси XII века, к которому мы уже обращались в обзорных очерках.
"Яко же историци и ветия, рекше летописьци и песнотворци, прикланяють своя слухи в бывшая межю цесари рати и въпълчения, да украсять словесы и възвеличать мужьствовавъшая крепко по своемь цесари и не давъших в брани плещю врагом, и тех славяще похвалами венчають...".
Кирилл пишет, что историки (летописцы) и ораторы-витии (песнотворцы), узнавая о войнах и битвах между правителями, украшали речи и возвеличивали "мужествовавших" за своего "цесаря" людей, "не показавших спину" врагам во время боя, венчая их похвалами славлений.
Судя по всему, речь идёт о битвах между царями из античной истории, которую любили современники "Слова о полку Игореве", знакомясь с ней по переводам "Истории иудейской войны", "Александрии", Хроники Иоанна Малалы, а также, вероятно, стихов Гомера.
Для русского же летописания воспевание героев не было характерным: на его страницах прославляются не воины, а князья. Однако, применение Кириллом славянских переводов греческих слов намекает на существование подобной практики и на Руси. Так, в "Слове о полку Игореве" есть, к примеру, коллективный портрет воинов-курян, который вполне вписывается в европейскую традицию воспевания героев.
С поправкой на "княжеский" характер русских хроник, можно указать и на пример возвеличивания неанонимного "мужествовавшего" воина из киевской летописи XII века. Это рассказ о подвиге молодого князя Андрея, который был написан ещё до того, как он обрёл своё могущество и власть.
Воинская слава или похвала от Бога?
Во время осады города Луцка войсками Юрия Долгорукого, описанной в статье 1149 года киевской летописи, особое дерзновение со своей дружиной проявил его сын Андрей, за что и удостоился "большой похвалы" от соратников отца.
Возможно, уже тогда эта похвала была оформлена как поэтическое произведение, подобное похвале князю Святославу Игоревичу (X века). Во многом рассказ 1149 года ориентируется именно на этого эталонного князя-воителя. Однако, князь Андрей уподобляется своему предку Святославу не только прямо, но и через противопоставление.
Так, описывая "великую беду", в которую попал Андрей, окружённый луцкими воинами, автор говорит об отсутствии при молодом князе стяга, по которому союзные войска могли бы определить передвижение его дружины, чтобы прийти на помощь. Стяг не был "возволочен", и автор даёт этому объяснение в духе христианства:
"Не величаву бо ему сущю на ратнъıи чинъ, но похвалъı ищющи от единого Бога".
В этой короткой фразе автор противопоставляет похвалу от Бога воинской "величавости". То есть в тексте летописной похвалы делается оговорка, что сам князь не стремился к воинской славе, ориентируясь в своих поступках только на Господа.
Идею о противоположности конечной воинской славы и вечной божественной славы впервые высказал игумен Феодосий Печерский в произведении "О терпении и милостыни" (XI век). И в качестве примера славы воителя он приводит, судя по всему, славу именно Святослава Игоревича:
"Да или то они за тщую славу и изгыбающую не помнять ни жены, ни детей, ни имения! Да что мню имение, еже есть хуже всего, — но и главы своея ни во что же помнять, дабы им непосрамленым быти! Да яко же суть сами временнии, тако и слава их с животом скончевается. Нам же не тако. Но аще стерпим, борющеся с супостаты нашими, и, одолевше, приимем славу бесконечную и чести неизреченныа сподобимся".
В словах Феодосия мы видим явную отсылку к уже известным нам строчкам про Святослава Игоревича. Слова "главы своея ни во что же помнять, дабы им непосрамленым быти" явно отсылают нас к словам Святослава из "Повести временных лет":
"Да не посрамим земли Руские, но ляжемы костью ту, и мертьвы бо сорома не имаеть. Аще ли побѣгнемъ, то срамъ нам. И не имамъ убѣгнути, но станемъ крѣпко, азъ же предъ вами поиду: аще моя глава ляжеть, то промыслите о себѣ". И ркоша вои: "Идеже глава твоя ляжеть, ту и главы наша сложим".
Феодосий Печерский очень негативно относился к языческому песнотворчеству, публично порицая за него киевского князя. Зная о похвалах Святославу, чья удача во многом зависела от его сверхъестественных способностей, Феодосий называет его славу проходящей.
По этой причине, следуя заветам Феодосия, автор статьи 1149 года предъявляет публике нового героя русской поэзии - истового христианина Андрея, не уступающего в мужестве и удаче язычнику Святославу. С неменьшим самоотречением тот, не разворачивая знамени и не произнося речей перед битвой, бросается в бой, надеясь на Бога, святых и молитвы.
"Уезжай, княже, прочь!"
Статья 1149 года имеет все признаки хорошего литературного произведения. Оно очень короткое, но мастерски "сшитое".
Начинается и заканчивается этот рассказ с противоположных оценок действий князя Андрея, которые вложены в уста младшей и старшей дружины. В этом противопоставлении мы видим стереотипный для древнерусской литературы мотив советов дружины разных возрастов, из которых правильным оказывается совет старших по возрасту.
Такие советы с двумя мнениями, например, имели место на Дунае при князе Святославе Игоревиче в 969-972 годах и в войске Владимира Ярославича в 1043 году.
Итак, начинается рассказ о подвиге Андрея с "жалобы" его дружины на ночной "пополохъ" - тяжёлую военную ситуацию в районе Луцка:
"Что твориши, княже? И поеди, княже, прочь, аже ли добудемъ сорома!"
Это предложение и мнение дружины автор рассказа считает неверными. Интересно, что приведённые слова отзеркаливают фразу дружины Игоря Рюриковича из статьи 945 года "Повести временных лет":
"И поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудешь и мы".
И это не случайно, так как впервые мотив ошибочности мнения "отроков" встречается именно в этом рассказе о смерти князя Игоря Рюриковича. Да и первые упоминания "отроков" в русском войске также относятся к его правлению.
Вместе с тем, слова дружины Андрея имеют ссылку на "посрамление", о котором говорят в своих речах князь Святослав и критиковавший его игумен Феодосий. Второго мнения соратников в начале истории Андрея не высказывается, но князь поступает как и Святослав, не соглашаясь с мнением дружины:
"Андрѣи же не послуша ихъ, но възложи надежю на Богъ".
Решимость князя приводит к тому, что военная обстановка меняется, и Андрей "похвалил Бога, укрепившего их". Дружина продвигается прямо к Луцку, где ждёт прибытия войска Юрия Долгорукого.
Уже на этом этапе автор на фактах показывает ошибочность мнения младшей дружины.
"Мужеский" подвиг князя Андрея
На фоне страха отроков автор показывает храбрость самого Андрея.
Под Луцком ситуация вновь осложняется: подкрепление подходит раньше не к Андрею, а к осаждённому в городе противнику, и луцкое пешее войско выходит из-за крепостных стен, чтобы напасть на дружину молодого князя.
Андрей бросается на врага, а его отроки спешат вслед. Такой мотив начала боя мы встречаем в рассказах о битве на Буге в 1018 году между Болеславом Храбрым и Ярославом Мудрым, а также в словах Святослава о том, что он идёт впереди дружины ("предъ вами поиду"). Андрей вновь сравнивается со Святославом.
В случае с Андреем мы имеем невероятно красивое поэтическое описание происходившего на поле боя. Это пятистишие:
Этот отрывок содержит известную поэтическую метафору "преломить копье", обозначающую в "Слове о полку Игореве" и в Галицкой летописи XIII века сражение. Впервые вариация этой метафоры встречается в описании взятия Святославом города Переяславца в 969 году ("взя город копьем", то есть штурмом).
Завершается рассказ о подвиге и спасении Андрея радостью подоспевшего отца и похвалой от его дружины, которая отмечает "мужество" Андрея, стоявшее выше мужества его дружины:
"И мужи ѡтни похвалу ему даша велику, зане мужьскъı створи, паче всѣхъ, бъıвшихъ ту".
Таким образом, похвала "мужества" Андрея со стороны более умудрённых отцовских мужей, как второе (верное) мнение, противопоставляется "жалобам" отроков Андрея. "Сором" сменяется "похвалой".
Эволюция от юношеской храбрости к мужской победе - вот смысл подвига Андрея. В целом слово "мужеский" является стереотипной характеристикой геройского подвига в текстах XI-XII веков (Иоанн Русский, Иларион Русин, Феодосий Печерский, Кирилл Туровский и другие).
Например, в каноне Борису и Глебу митрополита Иоанна Русского (XI век) в одном из стихов есть мотив разделения юношеских и мужских поступков:
"Оуношьскы храборововъша
Й мужьскы побѣдивъша | злаго ратоборьца..."
Так что автор статьи 1149 года следовал устоявшимся в древнерусской поэзии XI века канонам построения текстов и оценки действий героев.
И это станет понятным при сравнении оценки действий Андрея более поздними летописцами.
Героизм в "Слове о полку Игореве"
В Лицевом своде XVI века, созданном при Иване Грозном, несколько иллюстраций посвящены событиям под Луцком. Мы ещё обратимся к этим интересным миниатюрам в следующих очерках, а здесь отметим, что текст Никоновской летописи, комментирующий иллюстрации свода, заметно отличается от того, что приводится в первоисточнике XII века.
И речь не идёт об изложении иной фактологии: в тексте XVI века иначе оценивается поступок Андрея. Юрий Долгорукий, якобы, сказал в виде "наказа" спасшемуся и окровавленному Андрею следующие слова, которые в переводе звучат примерно так:
"Почему, возлюбленный, сам себя придаёшь опасности: вот так к городу идти? Сам себе убийца и вне срока смерть принять. Так что, это не мужество, а бездарность и безграмотность!"
Таким образом, автор XVI века иначе понимал роль князя на поле боя, чем автор XII столетия. Мы знаем, что с XV века русские монархи, если и участвовали в битвах, то, как и татарские ханы, руководили ими, находясь позади войска.
Похожие оценки звучали в русских летописях и в отношении князя Игоря Новгород-Северского с братом Всеволодом, которые решили "поискать града Тмутараканя", став героями "Слова о полку Игореве". Летописцы осуждали гордыню Игоря и Всеволода, которые, желали сами без других князей добыть для себя славы, говоря:
"Мъı ѥсмъı ци не кнѧзи же?! [Поидем] такъıже собѣ хвалъı добудем".
Но с точки зрения древнерусских канонов мужества Игорь действовал именно так, как подобает герою поэмы. И в этом нас убеждает пятистишие о подвиге Андрея Боголюбского, написанное на сорок лет раньше, чем "Слово о полку Игореве".
Другие поэтические отрывки из статьи 1149 года о подвиге Андрея убеждают нас в ещё более тесной связи с самой известной древнерусской поэмой.
Но об этом в следующих очерках:
Оставайтесь на канале.
#история России #история литературы #поэзия #летописи
Читайте также другие очерки о поэзии из киевской летописи XII века: