Кто же не помнит эту книжку - была, наверное, у каждого! Обманывала ожидания - под этой обложкой НЕ сказки. Но ощущение от неё всё равно было солнечное - ведь это о красивых, весёлых, задорных людях.
Несколько страниц вошли и в школьные хрестоматии - и навсегда запомнился десятилетний Пепе, очарованный красотой мира. Вечно голодный, в каких-то немыслимых обносках, он поёт свои самодельные песни, разговаривает то с ящеркой, то с цветком... Поэтом будет!
А Нунча, королева рынка - совершенно эпический образ, Душа Италии!
А "Дети пармы"? В Парме забастовали рабочие. И чтобы им не пришлось сворачивать забастовку из-за того, что их дети голодны, товарищи из Генуи разобрали их детей по своим семьям. Встреча парохода с детьми получилась настоящим праздником. "Здравствуй, молодая Парма!" И многие в толпе говорили друг другу: "Если это привьётся - мы будем непобедимы!"
Потом читали и другие книги Горького, и казалось странным, что писатель, далеко не восторженный, написал такой гимн счастью ВОПРЕКИ нищете и назло врагам.
Но почему-то не приходило в голову прочесть эти "сказки" НЕ в детском издании. Или хотя бы обратить внимание на то, что в детской книге 50 страниц, а во взрослой - почти 200. Три четверти книги оказались "не детскими"...
"О матерях можно рассказывать бесконечно"...
Три рассказа о матерях, три притчи.
В первой - Тимур-ленг, воплощение смерти, пятьдесят лет сокрушал города и государства. Так он мстил всему человеческому роду за смерть своего сына Джингангира. И вот, посреди роскошного пира в честь очередной победы перед ним предстала женщина. "кричащая голосом без радости": "Ты только человек, а я - мать. Ты служишь смерти, я - жизни. был у меня сын - самый прекрасный мальчик на земле, и четыре года назад твои люди похитили моего сына. Верни!"
Женщина оказалась из Солерно. КАК она могла догнать армию завоевателя? И не безумие ли требовать что-то от царя царей? НЕ заметила ни моря, ни гор?! А дикие звери?
- Я говорила с ними, как говорю с тобой. И они понимали меня.
И поклонился ей страшный старик, думая о том, что без Матери нет ни поэта, ни героя. И разослал он триста всадников в разные концы своих владений, чтобы нашли её мальчика. И шептали его уста:
- О, Джингангир, мой Джингангир! Может быть, это тебе предстояло засеять землю счастьем?
***
А как жить, если твой взрослый сын, тот, кому отданы все силы и вся жизнь - ПРЕДАТЕЛЬ? И не какой-нибудь перебежчик, а полководец, осаждающий родной город во главе вражеской армии.
Мать, закутанная в чёрное покрывало, ходит по улицам, словно ища смерти. Те, кто её узнаёт, советуют быть осторожнее - убить могут, и никто не будет искать виновных. Да она только об этом и мечтает - но люди ограничиваются проклятиями. И не подозревают в её сердце великой любви: все жители родного города для неё - родные.
Она решится. Она уйдёт из города - к сыну. И он, такой красивый и сильный, будет счастлив, что мать "поняла его"! И когда он уснёт...
Она вонзит кинжал в его сердце. И скажет изумлённой страже:
- Человек, я сделала для родины всё, что могла. Мать, я следую за своим сыном.
И кинжал, ещё тёплый от крови его - её крови! - верно попал в её сердце. Легко попасть, когда сердце болит...
Притчи. Вечные притчи, назвать которые "сказками" можно было разве что из скромности.
Но третий рассказ этого маленького цикла вполне "житейский". И оттого - самый страшный.
***
Солнце - огненный зрачок неба, море - как из металла, земля - сплошной поток зелени в жёлтых и оранжевых плодах. Рай...
По горной тропе идёт седая женщина. Она вяжет прямо на ходу что-то красное, и кажется, кровавая нить тянется прямо из её груди.
Сама она не расскажет о себе ничего, но люди всё знают, всё помнят и всегда готовы поделиться занятной историей.
Муж этой женщины погиб ещё до рождения её ребёнка. А когда ребёнок родился, молодая мать повела себя как-то странно: никому его не показала, никому не похвасталась. А любопытные соседки всё же его разглядели... Большая жёлтая голова с неподвижными глазами - больше ничего не видно. Сидит в корзине. Но каким бы он ни был - как же можно лишать его солнца?
Послушалась мать, стала выносить корзину на солнце. Стало понятно, что тело её ребёнка ещё уродливее лица...
Мать прежде боролась с нуждой весело, а стала суровой, сосредоточенной. Понятно - ей стало страшно заглядывать в завтра.
Голова ребёнка раздувалась всё больше, лицо на глазах морщилось, и навсегда застыла на нём мёртвая улыбка. Он не говорил, только мычал, непрерывно требуя еды. Мать не справлялась, и соседи совали ему куски, лишь бы не слышать этого мычания. Заткнуть хоть ненадолго.
- Он же тебя обглодал, - говорили люди, - почему не отдашь его в приют, в больницу?
- Родила - должна кормить, - отвечала она.
Мужчины искали её любви, но и тому, кто нравился ей больше всех, она сказала: "А если я и тебе рожу урода? Уйди." Он плакал, умолял, убеждал, но в конце концов ушёл. Навсегда.
Шли годы. Глядя на урода, всё более страшного, люди крестились и вспоминали все свои несчастья. А кузнец говаривал: "Когда я вижу этот всё пожирающий рот, мне кажется, что мою силу пожрал кто-то, подобный ему. Что все мы живём и умираем для паразитов".
Забредали и иностранцы - им подсказывали взглянуть на диковину. Они оставляли пару монет, но при этом злобно шипели, что "Италия вырождается".
И когда он, наконец, умер, все молчали. Да и что люди могли сказать? Посочувствовать? Чему? Многие хотели бы поздравить, но можно ли?
Не обо всём можно говорить вслух - и всем это было ясно. В воздухе как будто повис вопрос без ответа.
Вот тебе и "книжка, прочитанная в детстве"...