«Дверь, косяки и полстены были покрашены в голубой. Вот прям, в лазорево-бирюзовый. Я ахнула. Пощупала поверхности, порадовалась природной шероховатости. Прошла дальше.
Смотрелось здорово! Свежо и по-средиземноморски, по-гречески, точнее. Но от Греции - только это всего и было. Никаких «сиртаки» и замысловатых узоров. В доме было тихо и гулкая - глубокая, задумчивая - эта тишина разливалась по всем закоулкам. И даже выглядывала с любопытством на улицу. Казалось - мне казалось! - там, в комнатах поселился особый мир. Он прост, радушен и стоек. Его не разбодяжишь, не перебьёшь. Напротив, он свергает - сворачивает «головы» - всем драконам, с которыми являешься под его свод. Бесповоротно, навсегда!
Я бросила сумку в коридоре - довольно узком пространстве, с белёными грубо стенами. На них - местами напротив или наискось - висели постеры и милые пейзанские картинки. В деревянных обводах, особые - под стеклом. Я глянула их мельком, торопилась на чай. Теперь же хотелось вернуться. Прихожая - это вход в мир. Приглашение или запрет. Мне бы хотелось узреть и почуять приглашение..
Там не оказалось ничего необычного, сверх ожидаемого. Маяки, лодки со снастями, море с парусом, берег пустынный.. Много природы, песочного и рыбацкого. Я кивнула - мне тоже нравится «марина». И сочла это за хороший знак. Да, соломенная шляпа - широкие поля, чуть поеденная на тулье временем - хозяйки висела тут же, на гвозде. Я тронула пальцами жёсткость основы - и снова впечатлилась. Почудилось, ещё бабка нынешней владелицы бродила в ней, обжигаемая палящими лучами солнца, по мелководью. В ожидании парня-рыбака или папаши, с той же профессией. И её натруженные, но всё ещё чуткие пальцы, улавливали перемену галса. Как мать, щупая подушечками взмокший лоб ребёнка определяет - температура ли у него или просто вспотел. И плечи, выгоревшие - как выгорает лишнее из глиняного горшка в печи - от многолетних брожений в тревоге. И просто работы на воздухе. И такой же совершенной лаконичной - как горшки в обиходе - лепки. Подрагивали и ёжились - а вдруг не вернётся?. И мне было жаль её и восхищение свербило глотку..
Меня позвали из комнат. «Скоро? Ты скоро?. Не налюбуешься никак?» - рассмеялись и любовно, - «да, мы такие..» Что она подразумевала под термином «такие» Бог весть, но такие они были точно.
Распрощавшись со шляпой и со своими богатыми фантазиями, я вернулась к чаю. Взятый из тоута платок, пристроила на колени. Не хотелось испачкать белую юбку крошками шоколадного пирога. Он ломался и сыпался в ладонях, и норовил - шельмец - испортить праздник. Подруга моя, не говоря ни слова, достала из ящика стола вилку. Серебряную, с вензелями. И протянула - бери, пользуй, так удобнее. Я - неказистая, не учёная манерам и тем паче без навыков «народной жизни» - принялась ребром кромсать плотный бисквит. Вытаскивала - не без труда - клюковки, вкрапления горького шоколада, орехи, цукаты. И нахваливала без конца..
«Как ты это делаешь?!» - то ли спросила, то ли обрадовалась. Так хорошо было на пузике, и на душе! «Ты про пирог?» - повернулась, от окон распахнутых, ко мне, анфас. Я только тут и заметила печаль, что давно - видно - поселилась под веками. Стало грустно.. За неё, за всех.. Она же полезла в книгу с рецептами, тоже видно старинную. Нашла, ещё с ятями. Показала, и картинку, и состав. Мне бы смотреть, а я слушала её тревоги и надежды. На лето будущее, на нрав свой особенный, на Создателя.. От Которого - и пироги, и лето, и море. И рыба в нём, и парень красивый статный. И долгая счастливая жизнь с ним, и сад цветущий. И даже стены, до середины выкрашенные в бирюзовый..»