Девятнадцатый век был насыщенным. Не таким, конечно, весёлым, как двадцатый, но всё же многое из грядущего предвещал. Однако именно он заслужил звание века гуманизма.
В науках второй половины девятнадцатого столетия вперёд вышел человек – и вместе с этим распиарил такие зарождающиеся штуки как психология, антропология, социология. Главной темой всех мыслящих умов того времени стал простой рабочий. Похоже, слишком загадочными учёным казались существа, способные так долго терпеть рабский труд на благо своего главного угнетателя – Капитализма.
Не сиделось на месте и литераторам: Герхарт Гауптман, Ромен Роллан, Кнут Гамсун, Бернард Шоу, Теодор Драйзер, Джек Лондон, Фёдор Достоевский и многие другие в той или иной степени описывали жизнь обездоленных «бедных людей». Однако среди всего списка писателей особенно выделяется наш сегодняшний герой – Эмиль Золя.
Его авторству принадлежит роман «Жерминаль» (1885), названный по весеннему месяцу французского республиканского календаря. Если кратко: молодой человек Этьен Лантье скитается в поисках работы и приходит на шахту. Там он напитывается страданиями рабочих, читает революционные книжки, знакомится с милой девушкой и собирает неудавшееся восстание. Несмотря на простоту фабулы, это довольно крупный роман с мелкими сюжетными деталями и большими описаниями, прочтение которого займёт часов шестнадцать вашей жизни.
И всё бы ничего, но имея исконно русский опыт прочтения произведений о тяжкой судьбе народа, вы заметите, что что-то у Золя не так. Вот читаете вы творчество 30-ых годов нашего любимого Гоголя: парубки, дивчины, галушки, Малороссия – вся жизнь есть весёлая ярмарка, всем хорошо и, несмотря на летающие гробы, картина складывается вполне позитивная (упустим из виду цикл «Петербургские повести», в котором тематика, идея и пафос совершенно другие). Рядом с героями живут ведьмы, черти и прочие токсоиды, но при этом они не делают произведения Гоголя совсем нереалистичными, скорее, наоборот, подчёркивают самобытность деревенских жителей, их взгляд на мир именно в описываемый момент.
У Пушкина бедняки вообще проходят через сказочный катарсис, выжигая грехи чудесами вроде золотой рыбки или роя бесов. Много «народной магии» у Жуковского: женихи-мертвецы, черти и гётевский лесной царь так и стремятся погубить русские христианские души. Персонажи фольклорной демонологии, как мне случалось писать, управляют крестьянской жизнью, принимают незримые нравственные и бытовые законы, а вместе с тем – уже на уровне художественном – повышают уровень увлекательности произведения. Читать Пушкина, Жуковского, Гоголя действительно может быть интересно и даже жутковато, если ваше сознание в конец не развращено чудесами современной массовой культуры. То же касается и братьев Гримм, обрабатывающих крестьянские сказки, Э. Т. А. Гофмана, вплетающего мистику в свои сюжеты, и многих других зарубежных авторов.
Что же у Золя? Сцена совместного мытья братьев и сестер, жалкий завтрак, спуск в шахту, тысяча и одна керосиновая лампа, въевшийся в кожу уголь. Беспорядочные связи откатчиц и углекопов. Кофе, заваренный на кофейной гуще. Оторванные гениталии и другие прелести. Никаких Пацюков, галушек и счастливого Рождества. Хэппи-энда ждать тоже не придётся.
Но по факту, жизнь народа что в начале XIX века, что в его конце; что в Российской Империи, что во Франции – хреновая по-своему. Почему изображения писателей так разительно отличаются?
Ну, во-первых, вы наверняка помните про литературные направления, разновсякие «измы», характеризующиеся разными чертами. В классицизме – поучение и образцовость, в сентиментализме – письма и сопли, в романтизме – бунт и увлекательность и так далее. Вот если пытаться систематизировать, то Пушкин, Гоголь, Жуковский – это нечто романтичное, но весьма тонко граничащее с реализмом. Но, во-вторых, школьной терминологией ограничиваться довольно глупо, поэтому посмотрим с исторической точки зрения – тут ходить далеко не надо. Да, XIX в. – век гуманизма, гуманизма по отношению к простым людям; но не сразу этот самый простой человек попал под внимательное наблюдение учёных.
Сначала к нему присматривались: представьте, как условный барчонок Пушкин слушает сказки своей няни. Представьте, как солдаты разных сословий общаются на войне 1812 года. Да и вообще, сама по себе Отечественная война - это огромный всплеск патриотизма, знаковое смахивание пыли с «преданий старины глубокой». Ну и в Европе без сказок не сидели: после взятия Бастилии в 1789 году сблизились культуры дворян и крестьян. В общем, простого человека заметили, подивились многообразному народному творчеству, научились у него нескольким песням во славу труда и рода.
Славные учёные и деятели культуры со временем осознали, что народ в своей совокупности – сила. Вообще Великая Французская революция – это своего рода отправная точка в этом осознании, начало усиленной демократизации всего и вся. Понимание опасности, исходящей от неконтролируемой людской стихии. Поэтому неудивительно, что так называемая народность в европейской и русской литературе, науке и других сферах появилась примерно с того времени. Ну а уже во второй половине века Виктории, к примеру, широко распространяются так называемые «мифы о наследственности», в 1859 году выходит «Происхождение видов» Дарвина. Постепенно приходит понимание, что приукрашивать быт основной массы людей – своего рода преступление. Так в литературе вспыхивает натурализм.
И если уж возвращаться к теме литературных направлений, то Э. Золя как раз очень характерный представитель натурализма, практически его лицо. На любом филфаке вам скажут, что он стремился к предельной биологической точности своих описаний и много размышлял о той самой наследственности. И «Жерминаль» - едва ли не самое поэтичное произведение автора, в котором помимо развёрнутого физиологического очерка углекопов есть ещё символичное предвосхищение жизни будущаго вѢка.
Но если бы в этом романе совсем не было фольклора, я бы вряд ли обратила на него свой исследовательский взор. Давайте посмотрим и осознаем его специфику. Во-первых, в тексте встречается две легенды, одна поговорка и несколько фольклорных образов. Но, будем честны, в масштабе 500-страничного томика они малозначительны.
Первой выступает легенда о Чёрном Человеке (L`Homme noir). Будущая возлюбленная главного героя упоминает этого персонажа в разговоре в начале произведения, и завязывается такой диалог: «- Что это за Чёрный Человек? – Старик-углекоп. Бродит по шахте, и которая девушка согрешит, он ей шею свернёт».
«Согрешит» - это чаще всего «побалуется с каким-нибудь артельщиком». Такие легенды не редкость в любой народной среде, где чтится целомудрие и чистота до брака. В семье Маэ, из которой родом девушка, пятеро детей, из которых трое уже в юном возрасте работают на шахте и несут в дом деньги на еду. Угадайте, кому менее всего выгодно терять рабочую силу, если вдруг «баловство» окажется с последствиями и вынудит пару жить отдельно?
А ещё Чёрного Человека молодёжь боится сильнее, чем этого вашего бога; и священник, хотя он и есть в посёлке, особым спросом не пользуется. На это тоже указывает сам Золя в тексте.
Что сказать по самому фольклорному образу? Чёрный цвет в данном случае – это и тёмное ночное колдовство, таинственность, и уголь. Я скажу больше: во второй половине XIX века чёрный в первую очередь и ассоциировался с углём и профессией углекопа (в шахтах темно, кожа рабочих постоянно перепачкана пылью). Известно, что добыча угля к грядущему столетию ускоряется (от 172 до 928 млн тонн), поэтому промышленность в любом случае влияет на народную культуру. Но интересному сплетению мистического и индустриального начал в народном образе можно только восхищаться.
Вторая легенда – это легенда о местном Содоме под названием Тартаре (Tartaret), сожженном небесным огнём. Правда, огонь тут не очень небесный, а скорее напоминает истории о Кольской сверхглубокой: пламя поразило подземные угодья углекопов за грехи откатчиц, погрязших «в скверне любострастия». Да, именно откатчиц – так Золя написал, так углекопы говорили – да простят меня приспешницы и приспешники феминизма.
Но вообще тут всё понятно – легенда явно с христианским прошлым, однако если в текст вчитаетесь, то бога вы снова не найдёте: «огонь небесный поразил подземный Содом», и всё. Огонь небесный как стихия есть, а божества никакого нет. Зато есть Зелёный Склон на поверхности (Côte-Verte, дословно – «Зелёный Берег»), обогреваемый подземным жаром и безгласно пророчащий спасение всем чистым и непорочным. Ну и все эти огни тоже, конечно, в нашей жизни объясняются физически – например, взрывы метана на угольных шахтах возникают из-за очагов самовозгорания угля. Однако с наукой тут стоит быть поосторожнее, ибо опыт хождений в народ нам всем известен. Шутка.
Из малых фольклорных жанров в романе замечена только одна характерная поговорка: «Смерть задула лампу». Её шепчет девушка, соответственно, увидев, что пламя керосинки потухло. Поговорка прекрасно сочетается с действительным положением дел: по сюжету, девушка в тот момент находится на волосок от гибели. Почему поговорка звучит именно так, а не иначе? Здесь всё довольно очевидно: керосиновая лампа – единственный световой проводник углекопа шахты второй половины XIX века, и если она гаснет, деятельность становится практически невозможной. Более того, выбраться на поверхность становится затруднительно.
Также из фольклорных образов у Золя можно найти ведьм (откатчицы «все были потные, растрёпанные, страшные, словно ведьмы на шабаше»). Характерен и образ шахты – зверя, который «залёг тут, готовый пожрать весь мир», «дышит надсадно, хрипло, с долгими всхлипываниями». Зверь этот сравнивается и с «жестоким божеством, которому приносили в жертву столько жизней», «безобразным идолом, спрятанным в капище». Видны параллели с языческими богами и, впоследствии, духами-хозяевами мест (безымянный зверь внутри шахты - это нечто вроде лешего в лесу).
Однако вместе с этим шахта для углекопов – это и условная «мать-кормилица», полнокровная и живая. В конце романа один русский недореволюционер провоцирует большие разрушения на постройке, и люди, оказавшиеся под завалами среди прорвавших подземных вод, думают, что «Земле выпустили кровь из жил – это она мстит за то, что её всю изрезали». В общем, в своём сознании они сами её оживляют, жалеют и боятся.
Из оптимистичного и фольклорного в романе только день святой Варвары, праздник покровительницы углекопов. Но упоминается он только словом, а места в 500-страничном тексте для такого эпизода не находится.
Почему же в романе «Жерминаль» всё так мрачно отличается от многих произведений-предшественников? Однажды, читая Проппа, критикующего труд А. В. Терещенко по русскому аграрному календарю, я встретила такую мысль: «описание праздников, оторванное от общего фона рабской зависимости крестьян, давало ложную картину, будто крестьяне при Николае I сплошь веселятся, празднуют, поют и благоденствуют». Вот если рассматривать любые былички, легенды, приметы и прочее в оторванности от реальной жизни, то начинает казаться, будто люди просто от глупости и безделия придумывали себе проблемы. Ну какой Чёрный Человек, если можно спокойно флиртовать с артельщиками, отдыхая от труда, и не париться? Какой банник, если можно просто взять и пойти мытья в полночь, если хочется? Ан нет. У всего этого глубокие корни, хотя и не без цепляющей внешней занимательности.
Поэтому, возможно, Золя решил абстрагироваться от фольклора как элемента «праздности» и использовать только мрачные тона. Писателя, к слову, впоследствии обвиняли в сгущении красок. Его народ – это народ сильный, трудящийся, порочный по своей природе, но едва ли «бедный» по определению. Углекопы великого француза сопротивляются до конца и не дают слабины перед буржуа, не вызывают жалости. Показывая силу народа, писатель описывает то, что делает их такими – тяжёлые условия жизни, закалка, воля. Простые люди у Золя - это достойные наследники Роланда, перед смертью сжимающего в руках Олифант. Хотя, конечно, лишённые специфического героического антуража.
Но несмотря на такой честный пафос, натурализм как художественное направление изжил себя. Слишком уж безыскусен. Впрочем, оно и не особо удивительно: складная ложь прельщает больше, чем правда.
Автор - Саша Янтарова
Сообщество автора - Лапчатый кот