Статья была опубликована 7.09.2009 в 2:22
Если начать говорить об элементарном идиотизме в области государственного регулирования человеческих коммуникаций, то ярким примером к тому является, конечно, Украина. Вопрос о русском языке тут доведён до ситуации полного отрицания существующей реальности. Причём, отчего-то считается, что,
во-первых, язык служит сохранению государственной целостности,
во-вторых, язык служит национальной самоидентификации,
в-третьих, что можно директивно влиять на развитие языка. То, что все эти три тезиса суть просто бред больных людей — совершенно очевидно.
Никаким образом государственной целостности государственный язык не служит, и чтобы это понять, достаточно обратить внимание, например, на Молдавию. С другой стороны, распространённость английского в Ирландии, например, при явном меньшинстве тех, кто говорит по-ирландски, совершенно не втягивает Ирландию в Соединённое Королевство (попробуйте на чистом английском поставить этот вопрос где-нибудь в Дублине, и Вы рискуете получить весьма ощутимый ответ не только в смысле оскорбления словом).
Если толковать о самоидентификации, то достаточно обратить внимание на всю историю евреев, чтобы сообразить, что евреи великолепно самоидентифицировались где угодно, но далеко не все из них говорили на לשון קודש, или на ייִדיש; чаще всего евреи говорили на том языке, на котором говорило местное население.
Ну, а что касается директивного изменения языка, то подобная бредовая мысль может приходить в голову только тем, кто настолько уверовал в силу государственного регулирования, что готов предположить, что директивно можно заняться, например, — во имя процветания нации и будущего человечества, естественно, — улучшением породы людей. Скажем, возрождать какую-нибудь расу. Арийскую, например. Не вижу особой разницы между государственным регулированием языка и государственным регулированием, скажем, зачатия детей людьми разных рас, национальностей или культур. Кто видит — объясните в чём, собственно, лежит такая разница.
Идиотическая ситуация той же Украины состоит, в общем-то, как бы это ни странно звучало как раз для этой страны с архислабым государством, в том, что государство проявляет немыслимую жёсткость в отношении русского языка.
С одной стороны, никто не в состоянии возразить на тот тезис, что именно русский язык на Украине является языком, который понимают и на котором могут объясниться практически все, практически 100 процентов населения Украины. Более того, огромное количество юристов, инженеров, врачей Украины вообще окончило вузы на русском языке и владеют им именно свободно.
(Насколько естественен статус русского языка именно на Украине, ясно видно, например, из того, как именно используется именно русский язык в самой живой сфере своего применения: в области образования так называемых мемов, в области устного фольклорного творчества. В своё время на Украине проводились достопамятные выборы президента этого государства. Да-да, речь идёт о выборах, вызвавших оранжевую революцию. Центральная избирательная комиссия, председателем которой был человек по фамилии Кивалов действительно слишком долго для создавшейся тогда раскалённой ситуации производила не то махинации, не то подсчёты реально отданных голосов за кандидатов в Президенты. Выбор людей, впрочем, был весьма незавидный: г-на Л.Д. Кучму не переносили на дух, г-на В.Ф. Януковича, связанного действительно или нет — не важно, но в представлении огромной части избирателей с криминалом, г-ном Л.Д. Кучмой и Москвой, воспринимали весьма нехорошо, и фактически голосование за г-на В.А. Ющенко носило протестный характер. Существовало, — опять-таки сейчас не существенно обоснованно или нет, — сильное подозрение в манипуляциях с голосами. Вот в этой обстановке эмоционального накала по преданию в Одессе, русскоговорящей Одессе, случилось следующее. Народ на площади вдруг принялся скандировать нечто, что воспринимается именно русскоговорящими людьми как дикое оскорбление: «Кивалов пидрахуй!» (написание на украинском: «Кiвалов пiдрахуй!»). Так вот, с точки зрения именно украиноговорящего ничего особенного сказано не было, так как эта фраза переводится просто как «Кивалов подсчитай!» Однако в том-то и весь фокус, что с того самого места титул «пидрахуй» просто-таки прилепился в качестве явно существительного к г-ну С.В. Кивалову. Второй яркий пример, это известный как раз на Украине анекдот, в котором г-н В.А. Ющенко, выступая, естественно, по-украински, обращается к гражданам Украины и, пытаясь их успокоить в ходе разгоревшейся «газовой войны» и дикого падения курса национальной валюты, заявляет, что после новогодних праздников будет Крещение, а затем — Великий пост (по-украински: «Великий пiст» — слово «великий» в украинском имеет два значения: «великий» и «большой»), «то есть небольшой постик» (по-украински: «тобто невеликий пiстець»).
Что тут ещё надо доказывать?
Какое такое национальное меньшинство складывает подобные анекдоты и мемы, когда они вообще могут существовать только и исключительно если как раз большинство владеет и тем и другим языком. Для всех остальных — и для чисто русскоговорящих и для чисто украиноговорящих там юмор закрыт начисто: для одних это — нелепость и едва ли не просто матерщина, для других — просто ничего особенного).
С другой стороны того же самого сказать об украинском языке никак нельзя. Тем не менее утверждается, что на Украине русский язык есть язык не межнационального общения, каковым он и является на самом деле, а язык национального меньшинства. Как будто бы русскоязычное население подавляющего количества городов Украины, реально в повседневной жизни использующее именно русский язык, правда, с изрядной примесью украинских слов, фонем и интонационных рисунков, для коммуникации, составляет какую-то особенную национальность, да ещё, судя по всему, компактно проживающую.
Словом, как ни относись к украинскому и русскому языках на Украине, а официальные утверждения о «языке меньшинства» действительно напоминают бредовые идеи совершенно больных людей.
Но сейчас я не об идиотизме.
Тут вот стало известно, что в Словакии, например, дело дошло до того, что была введена административная ответственность за использование чиновниками на работе венгерского языка при условии, что в месте работы живёт менее 20% венгроговорящих. Тоже, извините, бред. А когда узнаёшь, что в принципиально многоязычной Швейцарии любой хозяин любого предприятия имеет право установить штрафы за разговор в рабочее время не на кантональном языке… ну, куда уж тут ехать!
Понятно, что всё это из области печальных курьёзов окружающей нас действительности.
Но в связи с этим естественен вопрос: а как, собственно, надо?
Так, как это происходит то здесь, то там — нельзя, но как-то же надо! а как?
Для того, чтобы всё-таки добраться до истины, надо отбросить сразу же все национальные, националистические и абсолютно-государственнические тенденции. Надо заставить замолчать любые амбиции. потому что они, откровенно говоря, только мешают. Кто кого и когда обижал, кто кого и когда «пригноблював» — сколь угодно интересно, но для поиска разумного, а следовательно, и действительного, выхода — совершенно непродуктивно.
Я исхожу из следующих тезисов:
- Государство и государственность вообще не лежат в сфере необходимых человеческих интересов. Они не являются абсолютной ценностями для человека. Это никак не значит, что я сторонник анархизма. Просто я полагаю, что если только интересы государства в какой-то момент приходят в противоречие с правами и свободами человека, то отступать должен не человек, а именно государство. Даже и в том случае, если это для него гибельно. Именно так я понимаю, например, замечательную норму ст. 2 Конституции РФ
- Я исхожу из того, что прежде всего развитое языковое общение является настолько существенным для человека, что вне языковой коммуникации человек может оказаться под угрозой полного вырождения как именно homo sapiens. Тут есть два момента, которые заставляют меня думать таким именно образом.
Один состоит в том, что изначально человек согласно практически любым теориям с необходимостью возник не как одно единственное лицо, вроде Соляриса, а как лицо, находящееся и нуждающееся для своего существования и развития во взаимодействии с иными лицами. Не важно: с лицом ли Всевышнего или с иными людьми.
Второй момент заключается в том, что для взаимодействия двух и более лиц необходим коммуникативный инструмент, а именно им в первую голову и является язык. - Я считаю, что существует, хотя и не слишком ясное по структуре и механизму воздействие не только человека на язык, но и языка на конкретных, единичных людей, причём вне зависимости от верности гипотезы Сепира-Уорфа, последняя выглядит по крайней мере в некоторых своих выводах весьма и весьма правдоподобной. Из того же факта, что мы не знаем деталей этих структур и механизмов, а равно и граничных условий названной гипотезы, никак ещё не следует, что этих структур и механизмов нет, а гипотеза во всех случаях не верна. Любой из нас, даже не зная деталей структур и механизмов, которые работают в вычислительных машинах, и путей прохождения информации в сети интернет, не зная как именно собирается вот этот текст и это изображение на экране, не может отрицать, что очевидно такая сборка реально происходит, и на экране отображается именно связный текст, а не случайный набор точек, не шум.
Кто не согласен с этими посылками? Если кто-то не согласен, то попытайтесь обосновать свою точку зрения. А пока мне никто не возразил по этому поводу, я буду исходить именно из них.
В связи же с этим я обращу внимание на то, что человек, кроме всего прочего, является существом биологическим. То есть он существует в материальном мире, в частности, взаимодействуя с окружающей его средой. Не так ли? Он не только сам изменяет эту среду, но и испытывает воздействие этой среды на него. При этом может даже произойти так, что его биологические механизмы приспособления к жизни во вполне определённой среде станут таковы, что, будучи перенесённым в иную среду, скажем, из тундры в экваториальный лес, он начнёт испытывать, мягко скажем, физический дискомфорт. Во всяком случае человеку потребуются какие-то особенные приспособления для существования, чтобы вообще выжить, хотя тем, кто родился и вырос в экваториальном лесу, такие приспособления отнюдь не потребуются. Им потребуются особые приспособления, когда они окажутся в заснеженной тундре.
Насколько разительно может быть такое различие, показывает мой личный опыт. Во время своего первого путешествия в Индонезию я попал на свадьбу своих индонезийских друзей. Свадебный зал украсили большими параллелепипедами льда, которые изнутри были подсвечены разноцветными лампами. Так вот, я был единственным из более, чем сотни гостей мог удержать на поверхности льда руку и дать льду протаять под ней до образования контура руки. Для всех остальных холодовой удар со стороны ледяной глыбы был нестерпим. Никто, кроме меня, такого, с нашей точки зрения, немудрёного фокуса проделать не мог. Но они все выросли в экваториальной Яве при колебании в течение года температур от +23°C до +27°C, а я вырос в Западной Сибири с годовым диапазоном температур -40°C…+40 °C.
Обратим теперь своё внимание на то, что человек не просто вынужден взаимодействовать с определённой средой как биологическое существо, но он и возникает как конкретный человек именно в результате обмена веществами с этой средой. А его стремление приспособить эту среду под своё биологическое обитание именно подтверждает тот тезис, что именно мир создан для человека, или, если иначе полагают атеисты, человек вполне воцарился уже в этом мире и приспосабливает его под себя, рассматривая его как собственное обиталище. Во всяком случае человек берёт в расчёт этот мир лишь в той степени, в которой этот мир удовлетворяет человека. Если бы это было не так, то ни одной скульптуры, например, человек никогда бы не создал, ибо для того, чтобы высечь Венеру из глыбы мрамора, надо сделать нечто, чего без человека сделать никак нельзя — удалить из этой глыбы всё лишнее… но не для глыбы (!) лишнее, а именно с точки зрения человека.
Неужели Вы ещё не поняли — к чему я, собственно, клоню?
Кто понял — можете сразу же начинать со мной спорить. А кто не понял, так сейчас объясню.
Дело в том, что если только верно, что человек существует в определённой среде вообще, то следует признать, что языковая среда является такой же частью окружающей человека среды, как, например, моря, реки, болота, атмосферный воздух, звёзды, планеты, туманности, микромир, растения и животные, горы и озёра, моря и океаны, пыльные бури и ураганы, вечерний бриз и землетрясения…
Но если следовать этой логике, а она пока что выглядит вполне безупречной, то надо приходить к выводу, что отношении государства и людей к языкам вообще должно быть совершенно такое в своей логике, как и к окружающей среде. Времена, когда директивным способом можно было заставить прыгать с обрыва реку для получения «весёлого тока» с подтоплением огромных территорий и затоплением сёл и лугов, кажется, уже всеми нормальными людьми, куда следует включить и правителей всех мастей, воспринимаются вполне адекватно. Другое дело, что мы до сих пор не научились элементарной умеренности, а экологическое движение с другой стороны также лишённое умеренности, порою приобретает вполне гротескные формы. И тем не менее, если не действие, то осознание того, что реки, поля и ручьи надо не столько насиловать, сколько изучать и охранять, а вмешательство в тонкую и сложную ткань природы возможно только при высокой степени выверенности такого вмешательства, всё же наступили.
Мы также понимаем, что экспериментировать над людьми, во всяком случае помимо их воли, как минимум безнравственно. Словом, мы, люди Земли, кажется, вполне начали видеть проблемы окружающей нас среды и окружающего нас мира.
Но вот изумительно во всём этом именно то, что мир этот иными воспринимается совершенно механически, не как живой организм, действующий по малоизученным нам законам и пронизанный необходимым существованием, значит — действительностью, а следовательно разумом, а просто как сложный дом. И при том при всём, все иные лица, которые также находятся в этом же доме и для каждого из нас составляют, в сущности, часть этого личного мира, оказываются совершенно не в счёт.
Если в области природоохранных норм мы ещё делаем слабые попытки сдерживать себя, то в области истории ли или языка как-то изумительно предполагается, что можно творить всё, что на ум взбрело: например, оштрафовать человека за то, что он выразил свои мысли в удобной для него форме. А между тем, язык, как мы уже пришли к заключению, есть именно часть окружающей нас среды, и притом при всём куда как менее изученная человеком часть, нежели, например, биологические сообщества степей или метеорология. Там, в биологии или в метеорологии хотя бы есть формальные инструменты, которые дают прогнозы с большей или меньшей степенью надёжности. В языкознании же наука находится, кажется, ещё совершенно не на уровне создания инструментов и не на уровне прогнозирования. Скорее всего, языкознание находится в состоянии только построения систем.
И ведь история просто переполнена примерами варварства в отношении культур, истории и языков, а всё же раз за разом, но то один, то другой ретивый правитель пытается директивно указывать то как следует писать, то на каком языке следует общаться, то на каком языке надлежит начертать субтитры, хотя бы эти субтитры и не были вообще нужны никому, а их содержание местами вызывает гомерический хохот (Чего стоит только перевод фамилии одного из героев второго плана товарища Мальцова в устах маршала Жукова в телесериале «Ликвидация» на украинский язык?!
Там вопрос, который задал Жуков, был такой: «Ну, и где спокойный сон, Мальцов?»
В субтитрах на украинском при этом значилось: «I де ж спокiйний сiн малюкiв?» А «малюк» по-украински — «малыш». Вот и получилось, что вопрос оказался такой: «И где ж спокойный сон малышей?» Слушая же то, как говорят на Украине в эпоху директивной украинизации, отдаёшь себе отчёт, что люди перестают знать и русский язык, но и украинским тоже не овладевают).
И всё это сопровождается вариациями на тему не защиты прав и свобод людей. а защиты, развития нации. Но из того, что «я — украинка» никак не следует, что «я где бы то ни было имею больше прав и свобод» и что государство, скажем, Украина должно озаботиться мною более, чем, например, евреем или русским.
Рассуждая таким образом, необходимо приходим к интересному выводу: всякое государство не просто не имеет права преследовать использование какого бы то ни было языка, умаляя или ущемляя права и свободы на языковой основе, а напротив: единственное отношение государства по отношению к языкам вообще есть отношение исключительно защиты и охраны их свободного развития, без малейшего административного вмешательства. Заметьте: без малейшего! Ну, не знаем мы ещё в достаточной мере механизмов и закономерностей развития и движения внутри языковых сред, а потому и лазить туда с грубостью, которая неизбежна присуща любому государственному аппарату, по меньшей мере, неразумно.
Разумеется, вполне возможно высказать мне возражения в том духе, что государство обязано беспокоиться о носителях, например, украинского или словацкого языка. Но если только остановить свою мысль на этом, как раз на носительстве языка, а не на том, что носителем является просто человек, то вполне можно додуматься и до того, что оно, государство это, обязано также беспокоиться и о наследственности населения, а потому может директивно селекционировать людей… но ведь это же уже было! И знаменитые опыты по стерилизации неполноценных, начавшиеся в США и весьма последовательно претворённые в жизнь в нацистской Германии, кажется, ещё никто не забыл. Или уже забыли? А ведь идеи нацизма были именно идеями о селекции по признаку так называемой «арийской расы», «открытой» в трудах г-жи Е.П. Блаватской. «Выращивание» же языка искусственным способом путём директивных указаний и наказаний есть из той же самой оперы. Это, ко всему прочему, эксперименты на живых людях, да ещё с непредсказуемым результатом, возможные, — повторяю! — только и исключительно с индивидуального и прямо высказанного вполне сознательного согласия любого из тех, на ком экспериментируют или вознамерились экспериментировать. Вот что точно необходимо вводить и разрабатывать юристам, так это защитительные нормы против тех, кто занимается логоцидом при прямой аналогии с геноцидом и экоцидом, аналогии, которая, как представляется, является вполне обоснованной, если только достигнуто согласие по тем самым безобидно выглядящим трём начальным тезисам, из которых мы начали наше обобщённое рассуждение.
Есть ещё возражение же по тому поводу, что (есть, есть такое возражение! и услышал я его именно от «прогрессивно и широко мыслящего» человека) перевод, скажем, законодательных актов Украины, например, на русский язык — непомерная затрата денежных средств… ну, я полагаю, что такого рода возражения приниматься должны не более, чем возражение против содержания экосистемы заповедника «Аскания-Нова» только на том основании, что это дорого. Хотя это и действительно недёшево.
В этом отношении вызывает вполне обоснованную гордость, например, Россия, в которой имеется достаточно чёткая и совершенно исчерпывающая регламентация использования государственного языка, чей статус закреплён в Конституции РФ, но наряду с этим в субъектах федерации существует такое количество государственных языков, что перечислить здесь только языки, например, Дагестана, да прибавить к ним все официальные языки (кстати, статусная классификация на государственные и официальные языки ещё в 1953 году была предложена в качестве рекомендации ЮНЕСКО), не хватит ни места, ни времени. И при этом при всём, никто пока не думает вводить каких-то директивных ограничений вроде штрафов, а уж на что на что, а на директивное вмешательство во всё и вся современная государственная власть России падка необыкновенно. Там существуют другого рода девиации, но обсуждать их сейчас и здесь совершенно не к месту.
Когда мы беспокоимся о разнообразии видов на каждой пяди земли и наблюдаем в разгар мирового экономического кризиса горячие споры в парламенте государства о законе, касающемся защиты, например, летучих мышей (кожанiв), то возникает естественный вопрос: а как же при этом можно допускать директивную унификацию языкового многообразия? Ведь, насколько я понимаю, высшей целью существования государства является не защита летучих мышей (кожанiв) или биоценоза плавней, а защита и охрана прав и свобод человека, к которым, с несомненностью, относится и право и свобода общаться на своих родных языках, на тех языках, которые человек считает своими. В том числе, и уж разумеется, с представителями того, что ему, человеку этому, служит: с представителями государства. А что касается удобства управления и прочих государственно-чиновных целесообразностей, то вот тут я, скорее, соглашусь с Конституционным судом Российской Федерации, который не раз и не два высказал уже ту мысль, что это именно те самые вещи. которые никогда ни при каких обстоятельствах не могут приводить к умалению или ущемлению прав или свобод людей. И пусть существует многообразие языков… и не надо сходить с тропинки, как бы неудобно это не было, а то ведь вполне можно задавить бабочку.
Бабочку Бредбери.