Они, слегка под градусом, сидели в каком-то захудалом кафе, и размахивая руками, возбуждённо разговаривали.
- Нет, давай отбросим эмоции, и будем рассуждать логически. Если это с тобой случилось, значит так угодно небесам.- Семён был чуть постарше своего собеседника, и поэтому говорил намного увереннее. - Поэтому прими это как данность, и забудь про свою Матрёну.
- Её зовут не Матрёна! И она мне изменила, понимаешь?! - затряс руками перед носом друга Пётр. – Изменила! А я её на руках носил. Разве так может быть угодно небесам? Небеса здесь не причём. И я ей этого никогда не прощу.
- Нет, простишь! - стукнул кулаком по столу Семён. - Ты должен её простить!
- С чего это? - взвился Пётр. - Я ей такое устрою. Я ей всю жизнь мстить буду.
- Угомонись, говорю, Петька! А если не угомонишься, тогда сам концы отдашь. Заболеешь какой-нибудь болезнью, и сгинешь.
- Чего? Я? - нарочито захохотал Пётр. - Да моё здоровья на троих мужиков хватит! Да я под лёд по весне с рыбаками провалился. Все переболели воспалением, а мне хоть бы что. Так что, я всех переживу.
- Сплюнь, дурак, – испугался почему-то Семён. - Немедленно сплюнь. Сразу видно, пацан ты ещё, хотя тебе уже и сороковник. А ты знаешь, что первая жена меня тоже бросила?
- Какая первая? – Пётр с недоумением уставился на Семёна. - У тебя разве до Любки ещё кто-то был?
- Была... - Семён тяжело вздохнул. - Но это всё осталось в прошлой жизни. Так мы с моей Любой решили. Я стараюсь про те времена вообще не вспоминать. Но тебе расскажу.
- Зачем?
- А затем, дуралей, что я вот так же как ты тогда решил - не прощу, и всё такое. Я ведь любил её такой страшной любовью. И эта любовь меня потом долго съедала. Целый год, после того как мы расстались, я ненавидел всех женщин на свете. Потому что во всех видел её. Во всех.
- Как её звали-то? – поинтересовался зачем-то Пётр.
- Неважно как. Важно другое. Заболел я от ненависти этой. Точнее, оттого, что простить её не мог. Чахнуть я начал. И скоро oнкoлoгию у меня нашли.
- У тебя? Oнкoлoгию? - Пётр недоверчиво посмотрел на собеседника. - Как это? Ты же, вроде, здоровый.
- Сейчас - да. А тогда... Представляешь, мне тогда всего двадцать пять было, а я уже от болезни умираю. Как-то врач женщина ко мне в палату зашла, и спросила: «Может, ты мучаешься от душевной боли, парень? Заболеть такой болезнью в твои года - подозрительно всё это».
- Прямо так и спросила? - удивился Пётр.
- Слово в слово, - кивнул Семён. - Может, говорит, ты кого-то ненавидишь на этом свете? Если так, то мой тебе совет, прости того человека немедленно. Но не на словах прости, а по-настоящему. Чтобы душа облегченно вздохнула.
- Не могу простить, - отвечаю я тогда мрачно. А сам смотрю на эту женщину, и чувствую, что и её ненавижу тоже. Кажется мне, что она на мою бывшую похожа.
- Значит, я правильно подумала, - закивала врач. - Наверное, в твоей истории какая-то красавица замешена, которую ты любил?
- Я и сейчас люблю, - отвечаю я со злостью. – Люблю и ненавижу. И никогда ей измены не прощу.
- Тогда ты точно умрёшь, - сказала она мне.
Сказала, и вышла из моей палаты. Потом вдруг приходит обратно, с какой-то медсестрой, говорит той:
- Вот, полюбуйся, ещё один страдалец. Решил жизнь свою за любовь отдать. За любовь, которую потерял. Ты, я знаю, захаживаешь в церковь частенько. Помолись за него, на всякий случай.
Сказала это и ушла. А медсестра вся в белом, как ангел, на лице маска, я только одни глаза её вижу. Сколько ей лет не понятно. Села на стул рядом с моей кроватью, взяла своими горячими ладонями мою ледяную руку, заглядывает мне в глаза и молчит. Я и не заметил тогда, как уснул. А проснулся оттого, что-то опять её руки почувствовал. – Семён вдруг замолчал.
- И чего дальше? – заинтригованный, спросил Пётр.
- Она ко мне ещё три дня в палату приходила, - продолжил Семён. - Ненадолго сядет, смотрит на меня и опять молчит. А потом меня домой выписать решили. Умирать. И когда эта сестра последний раз вошла ко мне, перед тем, как мне уезжать, я её попросил:
- Может, вы маску снимете. Хочу ваше лицо увидеть.
Она маску сняла, и произошла странная вещь. Медсестра оказалась молоденькой, довольно симпатичной, и я вдруг с печалью подумал, что если был бы я здоров, то наверное, простил бы ту, первую мою любовь. И полюбил бы вот эту вот медсестру. Но уже поздно. Так я тогда подумал.
- А дальше? – опять завороженно спросил Пётр.
- А дальше было как в тумане. Я дома неделю лежу, понимаю, что умирать надо, а не умирается. И силы, вроде, стали прибавляться. Дежурная врач приходит - проверить, жив ли я - тоже удивляется. Через месяц анализы у меня взяли, а они в норме. Меня обратно в больницу везут, на обследование. И там говорят: «Да ты, парень, того… Здоров ты».
- Не может такого быть! - воскликнул Пётр.
- Не может, это точно, - закивал и Семён. - Но случилось. Мне потом Люба призналась, что она за меня в церкви столько поклонов сделала...
- Люба? А причём здесь твоя жена? Или ты про другую Любу говоришь?
- Про жену. Это она медсестрой была. Понимаешь? Она моя спасительница. Но про это я потом узнал. А сразу после выздоровления меня к ней как магнитом тянуло. Я её каждый день после её дежурств возле больнице караулил. Так что и ты - давай не дури. Никаких ненавистей. Выкинь их из головы. И немедленно прости свою Матрену, чтобы не заболеть, как я.
- Её зовут не Матрёна! Сколько раз тебе говорить?!
- Да не всё ли равно как её зовут, Петька? Ты главное, запомни, жизнь отдавать можно только за настоящую любовь. А за ту, которая тебя предала и бросила - надо ли тебе это?
- Не надо... – после недолгого раздумья сказал Пётр. – Да только как же мне от этой боли избавиться?
- Избавишься. Ты главное, прости, Петя. И всё-время по сторонам смотри. Где-то рядом уже бродит твоя новая любовь, тебя ищет.
- Ты думаешь?
- Я в этом уверен, Петя… Уверен я…