Кажется, нет уже человека в нашей стране, который не знал бы этой фразы, сказанной одним русским поэтом о другом русском поэте, и сказанное стало формулой, брендом, а может, даже в некотором роде и клеймом. Через 22 года после смерти Александра Пушкина, в 1859 году Аполлон Григорьев написал: А Пушкин — наше всё: Пушкин — представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками (Аполлон Григорьев "Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина", 1859). И если это «всё» в XIX веке развивалось ещё в пределах искусств: