В детстве Клюшкина не отличалась любовью к аккуратности. Просто не обращала на всякое такое пристального внимания.
- У нее колготки опять гармошкой, - расстроенно говорила Лидка, - рассматривая фотокарточки с детсада, - и мне за подобное совестно. Давайте никому показывать не станем это семейное позорище. У всех сестры как сестры на фотокарточках сидят. А у меня - вон чего. Какая-то Мурзилка.
- Ты же девочка, - стыдила Клюшкину мама, - а выглядишь Мурзилкой. У меня уже кожа с рук вся слезла - от стирки. Хотя волосы, конечно, Эльза Петровна могла бы и причесать ребенку. Четыре года все же ему, ребенку, а не шестнадцать.
Клюшкиной смотрела на фотокарточку. Там изображалась щекастая девочка на табурете. Руки на коленях. На голове - красный бант. Этот бант всем девочкам клал на макушку фотограф - для пущей красоты. И нельзя было шевелиться - чтобы бант не упал. Но Клюшкина все же немного пошевелилась - и бант лежал чуток кособоко. А волосы зачем-то у девочки с карточки торчали во все стороны. И пуговица на платье расстегнулась - петелька торчала на плече. Будто она не живая девочка, а кукла Карабаса-Барабаса. И петельку приделали специально - так было бы сподручнее Клюшкину подвешивать на гвоздик за плохое поведение.
И колготки, конечно, ужасной гармошкой!
И Клюшкиной становилось стыдно за себя. Вот у Лидки были какие-то другие колготы - они не морщились никогда. И волосы другие - никаких вихров не торчало. Никогда. И все пуговички были застегнуты, а веревочки аккуратно завязаны.
- Мне стыдно забирать тебя из сада, - говорила Клюшкиной Лидка, - ты как порось потому что смотришься. Марфушка и есть. И Эльза Петровна жаловалась опять. Говорит, ты снова стирала свою одежду в луже. Не о такой я сестре мечтала. Нет, не о такой. Лучше бы моей сестрой была Оля. Или Галя Сидорова. Давай ты до дома будешь впереди бежать - будто мы не сильно близкие родственники. А я пойду от тебя подальше, на некотором расстоянии. Иначе мне просто совестно людей.
И Клюшкина бежала впереди. И признавала за собой такой грех - смотреться после детсада Мурзилкой. А одежду в луже она не стирала. Прополоскала лишь слегка носовой платок. Запачкала - вот и прополоскала. Не грязный же его в кармане носить.
И в портфеле у Клюшкиной - в ранние школьные годы - творилось сплошное поросячество. А особенно - в школьном рабочем столе.
- Я даже боюсь его открывать, - говорила мама про этот стол, - оттуда буквально кто угодно может выскочить. И еж, и уж. Приберись-ка. Ты же девочка! Бери пример с Лиды!
- А баба Лина говорит, - встревала Лидка ехидно, - что нашу Марфушку замуж никто не возьмет. Заметит чего у нее в столе делается - и не возьмет ни за что в жизни!
Клюшкина не обижалась - замуж она, само собой, не собиралась вообще. А уборку в столе производила просто - прикрывала срам в ящике большим альбомом для рисования. И сразу смотрелось аккуратненько, хорошо.
Лидка, конечно, падала при виде этого в самый глубокий обморок. И рвалась наводить порядок самостоятельно.
- Мама, - кричала она, - накапай мне срочно валидолу! У нее в портфеле ералаш. Там у нее ватрушка с творогом, чей-то носок и мятые тетради! А в столе! Там и вовсе черт ногу сломит!
Клюшкина спорила. Тетради-то не сильно мятые. Вон у двоечника Фролова тетради гораздо хуже. И носок в портфеле не чей-то, а свой собственный. Стало жарко ноге - вот и сняла носок. Замерзнет - наденет спокойно обратно. А ватрушку просто не успела съесть на перемене - и принесла домой, угостить близких.
- И она пишет дневник, - ябедничала маме Лидка, - пишет себе всякое! Я в столе нашла! Взяла твою амбарную книгу и пишет себе! Она у нас, оказывается, влюбленная до потери пульса! И знаете в кого?! Я сейчас все-все расскажу!
Тут Клюшкина бросалась в драку. Лидку она ни раз обнаруживала в самом неприличном виде - читающей чужой дневник. В дневнике этом Клюшкина описывала тайные свои чувства и делилась мнением о жизни вообще.
Лидка в честный бой вступать не хотела. Делала хитрые глаза и убегала подальше, хихикая в кулак.
- Марфушка, - кричала Лидка из укрытия, - Марфушка и Мурзилка! И в столе у тебя чужой носок! А еще и влюбляется!