Давно знакома с Полиной Ром. Периодически с удовольствием читаю ее книги. Недавно на Литнете появилась новинка от нее, зацепила, не оторваться. Теперь жду продолжения, как все остальные читатели. С разрешения автора публикую несколько глав.
Глава 1*
Возможно потому, что я всегда верила в реинкарнацию, большого шока от своего попаданства не испытала… Хотя, надо сказать, что реинкарнацию я себе представляла совсем не так!
Впрочем, любые воспоминания лучше выстраивать по порядку…
Я родилась с серебряной ложкой во рту. Ну, почти. У отца был довольно успешный бизнес. Нет, его имя не украшало список «Форбс», но и экономить особо семье не приходилось. Мама работала на непыльной службе, куда, как она всегда говорила, ходила выгуливать обновки. Трижды в неделю появлялась Вера Михална – домработница и прекрасный повар.
После первого заграничного вояжа я с пяти лет занималась с репетитором английским – мама заметила, что мне язык дается легко, и решила, что если ребенок билингв, то грех не помочь ему. Французским я увлеклась уже в восемь, после поездки в Марсель и посещения собора Нотр-Дам-де-ла-Гард. Он произвел на меня потрясающее впечатление!
А еще у меня был Кинг – золотистый ретривер, которого я обожала. И любовь наша была вполне взаимна. Мама рассказывала, что малышкой я спала только вместе с ним. Или у него на подстилке, или мы оба на полу в моей комнате, но разлучить нас не получалось никак! Я ревела и отказывалась спать, Кинг царапал двери и скулил.
Да, у меня не было дедушек и бабушек, а единственный дядя, брат отца, давным-давно был с ним в ссоре, и они не общались. Но детство мое прошло совершенно безоблачно. Была и поездка в Диснейленд, когда я была семилетней малявкой, и шоппинг с мамой в Париже и Милане, когда мне исполнилось шестнадцать, и куча других интересных мест два-три раза в год. На летних каникулах и в новогодние праздники -- обязательно. Так что без родни я не скучала. Скорее, я не понимала, как это – иметь брата или сестру? И что, вот с этим человеком нужно будет делить маму и папу? Нет уж! Они – только мои!
Большая квартира, пять светлых удобных комнат в сталинском доме. Толщина стен такая, что даже из соседней комнаты не слышно ни звука. Про жизнь в других квартирах и вообще ничего не известно. Отличный языковой садик, лицей с углубленной языковой программой, лучший институт -- МГУ им. Ломоносова. Я поступила на бюджет. В багаже у меня уже были английский, французский и начало итальянского. Училась я с огромным удовольствием, мне просто было интересно.
В двадцать лет родители подарили мне машину, в двадцать два – прекрасную квартиру-двушку и оплатили ремонт по моему выбору. Я жила и училась, не зная материальных проблем. У меня была куча развеселых друзей и прекрасных подруг, впрочем, мы никогда и не старались вылезти за «рамки» – среди моей тусовки не приняты были наркота, излишняя выпивка или частая смена партнеров. Как-то так сложилось, что все и во всем предпочитали золотую серединку. А может, просто меня саму не привлекали модные нарко-вечеринки, и я стороной обходила «плохих мальчишек» -- ну, не тянуло меня к таким.
В двадцать два закончила институт, и с помощью связей родители меня устроили в качестве синхронного переводчика в агентство «Лингва Плюс», где я очень быстро заняла лидирующую позицию – я была молода, симпатична и легко сходилась с людьми. Очень скоро появились и собственные постоянные клиенты. Например, Татьяна Петровна, которая повадилась вызывать меня не только на деловые переговоры с итальянцами, но и брать с собой в отпуск дважды в год. Для меня это была работа, но – совершенно восхитительная работа!
При отличной зарплате и роскошных чаевых, на которые она никогда не скупилась, я успела объездить с ней весь юг Италии, побывать в удивительных местах и крошечных деревушках, попробовать и местную кухню, и редкие вина. Не те, что цистернами сливают туристам, а те, что хозяева ферм и виноградников делают для себя. Изумительные сыры и паста с морепродуктами, маленькие уютные кафешки, беспечные и галантные итальянские мужчины. Иногда я даже думала, что когда состарюсь, перееду жить сюда. Куплю маленький домик и буду сажать цветы, ходить по вечерам в паб и гулять по берегу моря с собакой.
Немного не так идеально складывалось все в личной жизни. Последние несколько лет у меня шел затяжной роман с Игорем. Мы даже пробовали жить вместе, но разбежались через полгода. Впрочем, через месяц помирились и продолжили отношения.
О семье и ребенке мне напомнила мама:
-- Лидочка, тебе уже тридцать один, детка… Ты знаешь, мы никогда не лезли в твою жизнь, но… Скажи, что у вас с Игорем?
Я отшутилась, но этот разговор меня царапнул – мама была права. Надо было что-то решать, как-то упорядочить свою жизнь. Сейчас она немного напоминала красивый зрелищный фильм где мое участие сводится к роли зрителя. Нет, я не то чтобы сильно устала от работы или разъездов по миру… Или, все же, устала?
Все чаще я задумывалась о семье и ребенке. Хотелось уже какой-то определённости. С Игорем же, с его любовью к клубной жизни и экстремальным видам спорта… В общем-то, головой я понимала, что для семьи он совсем не лучший вариант.
Мне было тридцать три, я всерьез подумывала родить для себя, когда один-единственный телефонный звонок разбил мою жизнь на «до» и «после»…
Мама и отец погибли в аварии. Оба. Мгновенно.
Так что через два месяца, когда я проходила обязательный для служащих «Лингва Плюс» ежегодный медосмотр, меня даже не удивило, что в платной клинике, где персонал был вышколен и любезен, меня, сперва срочно отправили на МРТ, потом, дополнительно на УЗИ…
Через две недели, пройдя все круги ада с анализами и повторными анализами, с нахмуренными лицами врачей, изучающих результаты, по которым пыталась догадаться – совсем плохо или пока еще – ничего, я получила диагноз: рак…
-- Надо настраиваться на серьезную борьбу, Лидия Андреевна. Процент вылечившихся достаточно велик, поверьте мне. Я много лет занимаюсь именно этим направлением болезни, – даже сейчас врач не произносил лишний раз страшное слово. -- Но за эти шансы придется побороться! Для начала попробуем вот такой метод…
Денег мне хватало, у меня даже появилась хорошая сиделка, спокойная и доброжелательная. Именно она посоветовала мне учится вязать.
-- Это, Лидочка, очень медитативное занятие. И нервы успокаивает, и моторику пальцев поддерживает – после первой химиотерапии у меня появился тремор.
Свету я слушалась -- она, хоть и моложе меня на семь лет, у себя на родине была медсестрой и обладала просто ангельским терпением. У нее был мягкий певучий голос, и она удивительно по-доброму относилась ко мне. Попала она ко мне случайно, через одну из женщин, с которыми я познакомилась, когда проходила первую химию. Можно сказать, мы нашли друг друга. Я до сих пор благодарна судьбе за ее появление в моей жизни. Мне кажется теперь, что мир выталкивал меня, а я упорно цеплялась за него только из-за привязанности к Светлане. Я тянулась к ее теплу, ничего не давая взамен.
У нее на родине, в крошечном провинциальном городке на севере, осталась мать, не старая еще женщина и двое сыновей подростков. Их нужно было кормить, одевать, учить. Единственную фабрику, градообразующее предприятие города закрыли. Тогда Светлана и решила мотнуться в столицу. Три раза за это время она ездила в отпуск к детям и маме, и это было самое тоскливое для меня время, хотя мы всегда выбирали период ремиссии. Только вот последний год съездить она не смогла – просто не рискнула оставить меня одну.
В своем мире я умирала долго и мучительно, почти четыре года борьбы, поиска увлечений – занять руки и мысли, отвлечься от ужаса и болей, с которыми я теперь жила, химиотерапия, через год – еще одна, операция, реабилитация, анализы-анализы-анализы…
И, в периоды кажущихся улучшений или ремиссии – вышивка и шитье, вязание и лепка, прогулки-прогулки-прогулки… Конечно, мастером я не стала ни в одном виде рукоделия. Более того, иногда я швыряла очередную работу в стену и рыдала…
Светлана стойко сносила мои капризы и быстро находила мне новую забаву для рук. Раньше даже не знала, что столько разных видов ручной работы существует. Я пробовала карвинг и резьбу по воску, собирала искусственные цветы в разных техниках и вышила крестиком подушку. Да, кривовато, но честно, я ею гордилась.
И всегда рядом была моя Светлана. Иногда, когда мне становилось лучше, я даже подходила к компу и болтала с ее детьми, с мамой и любопытной соседкой Лесей, которая частенько прибегала на посиделки узнать «за столичную жизнь». Порой я думала, что Света, ее мама и ее дети для меня – некое подобие семьи.
Как только выяснился диагноз, где-то вдали исчез Игорь, начали быстро таять подруги и знакомые…
Я тогда даже удивиться не успела, как поняла, что осталась совсем одна. Нет, я не могу их осуждать. Наверное, страшно было смотреть на меня, когда после второй химиотерапии я осталась лысой и весила, при моем росте метр семьдесят три всего сорок шесть килограмм. Так что я вполне могу их понять.
На Свету я и оставила завещание. Пусть и моя, и родительская квартиры достанутся ей. В гроб с собой не заберу, а ей, Светланке моей, еще мальчишек поднимать.
Последние дни я почти не помню – слишком редко приходила в сознание, потому и не могу сказать, сколько их было, этих последних дней…
Глава 2*
Я приходила в себя медленно, какими-то урывками, испытывая от этого тягучее сожаление. Там, в той темноте, где я была, ощущались покой и умиротворение. Я не хотела возвращаться…
Проблески сознания становились чаще и в какой-то момент я начала видеть и чувствовать. Странным было всё – сероватый свет, льющийся из окна, слабый запах моря и весьма заметная качка: я видела, как колышется в стеклянном графине, стоящем на прикроватном столике, какая-то темная жидкость.
Однако, самым странным было даже не это. Рядом со мной на кровати похрапывала моложавая женщина, с каштановыми волосами. Рот её был чуть перекошен, с уголка губ на подушку стекала тонкая ниточка слюны. Кто она?! Почему мы в одной кровати?
Голова кружилась, и я медленно, постанывая, попыталась сесть. У кровати был красивый резной бортик, вот за него я и цеплялась слабыми пальцами.
Резкое чувство тошноты… Цветные сполохи в глазах… Яркая вспышка головной боли…
Особенно отчётливо боль пульсировала в левом виске. Я машинально подняла руку и потрогала – на голове какой-то странный убор из жесткой, грубой ткани. Аккуратно сдвинула его, пытаясь снять, под пальцами ощущалась шершавая корка засохшей крови на волосах. Кажется, там, под этой слипшейся прядью – рассеченная кожа.
Я со стоном рухнула на подушку, и откуда-то, как показалось мне -- из-под кровати, послышался голос. Женский, но достаточно низкий и грубоватый:
-- Барышня… Барышня, вы никак в себя пришли? – всё это сопровождалось кряхтением, как будто женщина пыталась поднять тяжесть. Наконец, из-за бортика кровати вынырнуло полное, слегка помятое женское лицо.
Женщине лет сорок-сорок пять, крепко сбитая, даже полноватая, одетая в какую-то нелепую и странную одежду.
На голове -- мятый полотняной чепец с забавной рюшью из довольно грубого кружева. Если бы не моё омерзительное состояние, я бы улыбнулась, глядя на обладательницу солидного носа картошкой, пухлых щёк и маленьких заплывших глазок, которая рискнула нарядиться столь странным образом.
Холщовая блуза с широкими сосборенными рукавами, сверху жилетка из сукна с яркой отделкой толстым витым шнуром по краю, юбка плотно обхватывала солидный животик и дальше расходилась фалдами. Почему-то мне показалось, что длиной одежка будет до самого пола. Весь наряд был изрядно измят, как будто женщина спала прямо в нём.
-- Очнулись, барышня? Ну, и слава Богу!
Заметив, что я слегка сдвинула непонятную штуку на голове, она прямо кинулась ко мне, приговаривая:
-- Тихо, барышня, тихо. Нельзя это снимать! Не дай Бог, страшный этот увидит – греха не оберемся! – зашипела на меня женщина, напяливая тряпку обратно мне на голову.
Я медленно соображала. Что-то в словах женщины мне показалось необычным. И даже не это обращение – барышня, а сам язык, на котором она говорила. Он похож на любимый мной английский, но это явно не англиканская версия, а, скорее всего, какой-то местный диалект. Странным было то, что я её отлично понимала. Понимала так, как будто тоже являлась носителем языка.
Пока я с трудом собирала едва ворочающиеся в голове мысли в кучу, глаза машинально шарили по непонятной комнате. И я всё больше и больше убеждалась в мысли, что нахожусь на корабле, в море.
Качка и специфический запах. Стены комнаты до середины отделаны тёмными деревянными панелями, кресло, стоящее в углу, привинчено к полу. Более того, графин на прикроватном столике, в котором по-прежнему колыхалась тёмная жидкость, закреплен в интересной кованой подставке, вбитой в стену.
Женщина рядом слабо застонала и повернулась ко мне спиной.
Я облизала пересохшие губы и тихонько прошептала:
-- Пи-и-ть.
Толстуха закивала головой, вынула из прибитой к стене стойке высокий бокал и неуклюже покачиваясь, попыталась налить в него из графина. Корабль качнуло и она плеснула себе на руки.
-- От жешь… Зараза какая!
Выдернув откуда-то из рукава белую тряпочку, она протёрла ею и свою кисть, и бокал. Помогла мне сесть, придерживая сильной рукой за спину, и дала напиться. От жадности я глотнула сразу много и закашлялась – это было вино.
-- Тише, тише, барышня – она похлопала меня по спине.
Я отдышалась и чуть более уверенно спросила:
-- А простой воды нет?
-- Так ироды-то эти сегодня ещё не заходили, так что пейте, барышня, пейте, это слабенькое.
Не слишком задумываясь, кто такие эти ироды, я сделала ещё несколько больших глотков кисловатого питья – слишком мучила жажда.
Потом слабо заворочалась, пытаясь сесть удобнее, и женщина, ухватив меня сильными руками подмышки, поддёрнула вверх.
-- Сейчас, сейчас, барышня! – она ловко подсунула мне подушку под спину.
Теперь я могла видеть значительно больше, чем раньше. Прямо у кровати, на которой размещались я и женщина у стенки, на полу лежали какие-то доски, с подобием постели – плоская, как блин, подушка и нечто напоминающее замызганное ватное одеяло. «Значит толстуха спала на полу» -- только успела подумать я, как она ногой подтолкнула это лежбище, и оно легко впихнулось под мою кровать.
«Выкатная постель» -- сообразила я.
На полу в комнате, прямо на ковре спало ещё три человека. Кажется, все женщины, но полностью уверенной в этом я не была. Да и значительно больше занимало меня сейчас собственное тело. Я с каким-то тупым интересом покрутила тонкими белыми кистями рук, потрогала собственную маленькую и упругую грудь сквозь роскошное кружево сорочки, закинула руку и выдернула из-за спины слабую, вяло заплетенную толстую косу темного оттенка. Крутила её у себя под носом, ощущая шелковистую структуру волос, и думала: «Ну, вариантов-то всего два… Или я сошла с ума, что было бы весьма грустно… Или я попаданка».
От выпитого на голодный желудок вина по телу растекался жар, даже боль в виске как-то утихла и лишь слабо пульсировала. «Пожалуй, мне стоит ещё немного поспать. Интересно, эта женщина так и будет стоять и смотреть на меня?».
Не помню, думала ли я о чём-либо ещё в тот момент, зато уснула я быстро и спокойно.
Следующее пробуждение было гораздо интереснее. Боль в виске беспокоила меня только изредка, накатывая слабыми волнами. Я чувствовала себя странно окрепшей и практически здоровой. Возможно, именно на волне этого состояния здоровья и силы молодого тела и испытывала почти эйфорию.
“Попаданка? Да это же прекрасно! Зато никакого рака и пожизненных болей. Главное, аккуратненько вписаться в этот мир, чтобы никто не догадался.” А ещё я с каким-то детским любопытством оглядывала сидящих на полу трёх молодых женщин – очень уж необычная на них одежда, здесь, наверное, есть бальные платья, с кружевами и корсетами!
В окно било солнце, корабль качало гораздо меньше, и я с удовольствием разглядывала богатое убранство каюты – роскошную резную ширму в углу, по плотному шёлку которой вились дивные гирлянды вышитых цветов, прикрученная к полу жирандоль отличалась вычурной формой и богатой позолотой, толстый ковер радовал взор ярким и изысканным рисунком.
За обеденным столом, накрытым белоснежной длинной скатертью, сидела моложавая женщина и ела светло-зеленое яблоко, отрезая ножом тонкие, почти прозрачные дольки. Что-то в её облике показалось мне неправильным. Я присмотрелась. При общей аккуратности внешнего вида её густые каштановые волосы были седые у корней и отрастали ровной полосой. Зато платье со сложной многоцветной вышивкой имело весьма необычную и сложную конструкцию.
Никакого кринолина, узкий лиф, полуоблегающее по бёдрам и только дальше распускающееся богатыми фалдами. А с плеч одеяния спускались странные куски ткани, напоминающие огромные рукава. Я разглядывала и шатенку, и эту странную одежду на ней с большим любопытством.
Из-за ширмы в углу высунулась толстуха, всплеснула руками и подбежала ко мне.
-- Лучше вам, барышня?! И взгляд у вас ясный, да и ночью вы уже в себя приходили.
Я растерянно пожала плечами – момент был напряженным. Я совершенно не понимала, что и как надо сказать, и кто все эти люди. Если вспомнить попаданские романы, то недовольная шатенка средних лет непременно должна быть злобной мачехой. Мне нужны были имена окружающих людей и понимание, что происходит. Я просто не знала, что ответить…
Глава 3*
В это время за стенами каюты что-то грохнуло, кого-то, судя по интонации, обругали, и, наконец, дверь распахнулась. Вошел слегка поддатый мужчина, массивный и очень высокого роста, черноусый и чернобородый. В изрядно заляпанной белой рубахе, на которую была накинута куртка с потрепанным золотым шитьем. Брюки заправлены в огромные, неуклюжей формы сапоги, а на мясистой красной шее со вздутыми жилами – толстенная золотая цепь, заканчивающаяся какой-то невнятной фигулиной. Голос у него был громкий, даже какой-то гулкий:
-- Так что, красотки, собираемся на выход.
Девушки, сидящие на полу, завозились, скручивая и связывая в узлы какие-то тряпки, шали и подушки.
-- Живей давайте, курицы, – поторапливал их чернобородый.
Девушки гуськом, одна за другой, вышли из комнаты. Только последняя на мгновение задержалась, нашла глазами толстуху и тихонько сказала:
-- Прощевай, Барба, храни тебя господь.
Великан как-то уж совсем по-лошадиному заржал и шлепнул выходящую по заднице:
-- Не грусти, красотка, мы тебе самый богатый дом найдем!
Там, за дверями, виднелось ещё несколько мужчин, но пожилая Барб кинулась именно к этому великану:
-- Господин Ибран, воды бы нам… Да и поганое ведро вынести не мешает… Да и еды нам сегодня не приносили!
Мужчина на мгновение задержался на пороге, обернулся и недовольно буркнул:
-- Сегодня порт, готовить не будут. Ну, бери свой горшок и пошли.
Потом перевел взгляд на меня и спросил:
-- Очухалась? Ну и хорошо!
Всё это время, почему-то боясь дышать, я продолжала сидеть на кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Было в этой, не понятной мне сцене, что-то устрашающее, что наводило жуть. Кто этот хамоватый мужик, который так легко распоряжается? Кто эти три женщины. Они что, пленницы? А я?
Тем временем Барб метнулась за ширму и через мгновение показалась с ведром, до краёв заполненным какой-то мерзкой жижей. Великан посторонился, выпуская её, и вышел следом. В замке повернулся ключ, и наступила тишина.
Рыжуха за столом покосилась на меня, фыркнула, и сделала вид, что не замечает. Я тихонечко улеглась, пытаясь понять, что происходит. Рана на голове снова запульсировала, и я прикрыла глаза. Однако долго лежать не пришлось, минут через пятнадцать вернулась Барб в сопровождении двух мужчин. Я тихонько подсматривала, как она поставила на стол корзину и понесла ведро за ширму, командуя оттуда теми, что зашли с ней:
-- Давай, давай… Сюда воду тащи, госпожам сегодня запонадобится. А ты, Жак, помни, ты вечером горячей ведро обещал. Всё равно двое, а то и трое суток стоять будем, всяко воды запасут пресной.
-- Ладно, Барб, не шуми, – добродушно ответил вислоусый мужчина постарше. – Обещал, так принесу. Меня всё равно в город не отпустят, – с лёгкой досадой в голосе сказал он.
Дама вскочила из-за стола и, мгновение помявшись, обратилась к Жаку:
-- …Э-э-э… Любезный, а нельзя ли ведро горячей воды мне прямо сейчас?
Жак хмуро посмотрел на неё, что-то неразборчиво буркнул и вышел, закрыв дверь. Было совершенно непонятно, ответил он «да» или «нет».
Барб возилась за ширмой, что-то то ли отмывая, то ли переставляя. Недовольная шатенка подошла к окну и так и проторчала там до момента, когда в замке вновь повернулся ключ, и Жак, поставив на пол ведро, от которого шел легкий парок, вышел, раздраженно захлопнув дверь.
Женщина весьма оживилась, в её голосе даже прорезались командные нотки:
-- Барб! Поди сюда!
Толстуха выглянула из-за ширмы, но подходить не торопилась, вопросительно глядя на неё. Тут я решила вмешаться, так как организм требовал своё:
-- Барб, я хочу в туалет. Как мне…
Толстуха подскочила, помогла мне слезть с кровати, подхватила лежащий в изножье толстенный стёганый халат. Явно дорогой, но не слишком удобный. Облачила меня в него и, придерживая за талию, повела в тот самый угол за ширмами.
Шатенка всё это время визгливо и недовольно выговаривала:
-- Ты должна мне помочь! Мне, а не этой нищей компаньонке. Мало того, что я терплю её в своей постели, так я ещё и не могу добиться уважительного отношения к себе. Я, в конце-то концов, баронесса Гондер, а не какая-то там…
Потеряв терпение, Барб на минуту остановилась и, едва повернув голову в сторону мадам, несколько грубо ответила:
-- Вот своими служанками и командуйте, а я к вам не нанималася! А Матильда из наших, я ее уж сколько лет знаю, и не помочь болящей и нуждающейся – агроменный грех! Так нас отец Силтус всегда поучал, – она перекрестилась одной рукой, продолжая меня поддерживать.
Это было весьма кстати – я чувствовала себя очень слабой, и меня ощутимо покачивало.
Угол за ширмой содержал несколько сундуков, поставленных один на другой, обитый бархатом стульчак с дыркой, под которым стояло уже знакомое мне ведро, и угловой медный умывальник, начищенный до блеска.
Вокруг раковины располагались непонятные баночки и флакончики. Все красивые и необычные, покрытые росписью или металлической ажурной отделкой. Но ни на одном не было этикетки. Рядом с местным унитазом на стене висела корзинка, набитая лоскутами ветхой ткани.
Состояние у меня было так себе – при ходьбе немного кружилась голова, кроме того я испытывала дикое смущение. Однако, похоже, Барбу это нисколько не трогало. Дождавшись, когда я схожу в туалет, она принесла ковшик теплой воды, плеснула в рукомойник и помогла мне умыться, тихонько пришептывая на ухо:
-- Вы, барышня, виду не подавайте, кто вы такая есть. Как вас ударили по голове-то, так мы с Магдой набрехали, что вы компаньонка простая и зовут вас Матильда. Наших-то всех уже продали, вы ведь в себя-то чуть не десять дён прийти не могли, я уж думала и не выживете.
Она подала полотенце и продолжила:
-- Худо то, что Магду-то далече отсюда продали, теперь уж и не найти будет. А из охраны ваши парни – молодцы! Кинулися защищать вас. Сэма с Питером почти сразу убили, Андрэ ранили, но вроде, как выжил он, тоже уже всех из команды продали ироды эти. А эта вона, – Барб неодобрительно кивнула в сторону комнаты, за ширму, – только знай, всем душу мотает. За неё, слышь-ка, будут выкуп платить, дак она и думает, что важнее всех. Потома, как её опять к капитану вызовут, мы и поговорим с вами спокойно. Бедолажная вы моя! – она ласково, жалея, погладила меня по плечу.
Во время этого шепота у самой Барб на глаза навернулись слёзы, но она резко и решительно стерла их рукой и, подхватив меня за талию, повела в комнату укладывать.
Я была послушна и пыталась сообразить, стоит ли ей говорить, что я ничего «не помню»? Между тем, Барб принялась помогать недовольной баронессе… как её там? Имя я не запомнила, но внимательно смотрела, что делает дамочка.
Она потребовала какой-то ларец и Барб, немного ворчливо, ответила:
-- Дак откудова я знаю, который нужен?
Недовольная мадам сама сходила за ширму, повозилась там, притащила большую красивую шкатулку и, вынув разные штучки, подала Барбе довольно большую плошку со словами:
-- Ты, главное, размешивай хорошо! Три медленно и равномерно. Поняла?
В плошку был добавлен кипяток, и Барб принялась шустро орудовать чем-то вроде пестика, а женщина распустила волосы, сложив на стол горсть шпилек.
Дальше смотреть было уже не так интересно – дама собралась красить волосы. В плошке, скорее всего, была какая-то растительная краска. Она, с помощью Барб, разобрала волосы на пряди и они, немного мешая друг другу, наносили густую массу на длинные пряди.
Женщина все время чем-то была недовольна, капризничала и выговаривала своей помощнице. Впрочем, голос больше не повышала. Так я и задремала под это брюзгливое бормотание.
Глава 4*
За те годы, что Генри провел вне стен замка, старый Эдди стал выглядеть ещё старше. Его маленькие слезящиеся глазки с неприязнью посматривали на нового барона Хоггера.
-- Нет, лорд Генри. Я уже слишком стар. Летит времечко-то… Так что даже и не уговаривайте – не могу я больше служить, вышел я на покой, домик опять же прикупил, там и буду доживать свой век.
Генри нахмурился. То, в каком виде свалилось на него отцовское баронство, вызывало не просто раздражение, а настоящий гнев. Из шести окружающих замок деревушек три были полумертвые. Большая часть жителей разбежалась, скотины не было почти никакой, часть домов выгорела.
Городишко, названный по имени замка – Эдвенч, куда стекались на торги окрестные крестьяне и изредка заезжали купцы, поразил барона тишиной и запущенностью – даже дворовые псы, казалось, стали мельче и трусливее.
Война Англитании с Франкией обессилила обе стороны. Никто не ожидал, что франки пролезут так далеко в глубь территории. Баронство Хоггер находилось на землях, до которых войны обычно не добирались. Новоявленный барон тяжело вздохнул.
Ещё четыре месяца назад он был обычным безземельным дворянином, младшим сыном знаменитого своей жестокостью Железного барона и, что было гораздо важнее и прибыльнее, сарджем марджара Арханджи. Сейчас судьба его разительно изменилась.
***
В семнадцать лет, совсем зеленым щенком, после очередного конфликта с отцом, он покинул дом. Старый сквалыга даже не позволил ему взять приличное оружие. Бейд, его собственный конь, подаренный покойной матерью, был уже не так и молод. Поэтому даже небольшой лишний груз пришлось ограничить. Сверток сменной одежды, мешочек с роскошными пирогами тётушки Джен и дрянной, почти ученический меч. Отец лично проследил, чтобы «никудышный» сын не прихватил что-либо полезное.
Понятно, что младший Хоггер был тогда бестолков и неопытен, в кошельке, что крепился к поясу, лежали три золотых льва, подаренных на десятилетие покойным дедом, пара серебряных монет и жалкая кучка медяков.
До Вольнорка он добирался больше трех недель и в ворота города въехал гордым владельцем уже только двух золотых и десятка серебрушек – остальное богатство, как он ни экономил, вытянула дорога. Посмотрев на цены в крупном городе Генри загрустил. Разумеется, сейчас, летом он сможет спать на улице за городскими воротами, просто завернувшись в плащ, но продукты стоили столько…
Сперва он сунулся в отряд городской стражи, но наивного аристократа никто не собирался брать на службу. Впрочем, впрямую ему не отказали. Против него просто выставили матёрого бойца, который с удовольствием натыкал высокородного мордой в грязь.
Бойцы из охраны караванов только посмеялись, когда он просился к ним. Охрана караванов – своего рода элита. Деньги таяли, и Генри пытался экономить даже на еде.
Он вывел коня за город попастись, чтобы не платить за зерно, и задремал, разнежившись на солнышке -- именно тогда у него украли Бейда.
Решив, что этих оплеух юнцу достаточно, судьба подкинула ему в городе незабываемую встречу – ссору с пьяным капитаном замковой охраны.
***
Капитану Стронгеру вечно не везло с бабами. Вот и тогда, возвращаясь не солоно хлебавши от любовницы, которую он застукал в объятиях её же соседа-лавочника, он, пользуясь выходным, слегка залил раздражение хорошим элем, и чтобы окончательно поднять ему настроение, фортуна послала ему нахального щенка, неосторожно задевшего капитана плечом, которого он и отвалтузил с великим наслаждением.
Для этого капитану не понадобились ни меч, ни кинжал. Дивное искусство куэндо, завезенное в Англитанию ещё старым герцогом из Шо-син-тая, страны узкоглазых, он изучал уже более шести лет.
Стоя над поверженным противником капитан испытывал некоторое удовлетворение и своим искусством, и этой маленькой победой.
-- Ну, что, сопляк? Теперь ты понял, что в городе нужно быть повежливее? – мальчишка казался зелен, как мартанский огурчик, да и одежда выдавала провинциала.
Оглушенный противник был по-юношески тощ и угловат. Кулаки капитана, похоже, вбили в него некоторую долю уважения и здравого смысла. Успокоенный Стронгер протянул руку юнцу, помогая подняться -- воинские правила обязывали быть снисходительным к поверженному.
Тот хмуро отпихнул ладонь, злобно оглядел довольных бесплатным представлением городских зевак, помотал головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя, и с некоторым трудом поднялся таки с грязной мостовой. Они могли бы разойтись и никогда больше не встретиться. Всё же Вольнорк был вторым по величине городом Англитании, совсем чуть-чуть уступая столице, но капитан, скинувший раздражение, спросил:
-- Как тебя зовут?
Бойцом Генри был ещё слабым, даже просто в силу возраста и недостатка массы, однако воинский этикет знал даже он – победитель имел право знать имя побежденного. Очень нехотя он буркнул:
-- Генри Хоггер к Вашим услугам, лорд.
-- Ха! – капитан с интересом уставился на побитого соперника. – Баронет Генри Хоггер?
-- Нет, лорд. Баронет – мой старший брат, Джангер.
Капитан минуту постоял в раздумьях, затем цепко глянул на мальчишку и сказал:
-- Я думаю, ты задолжал мне выпивку, парень. Я не лорд. Ты можешь обращаться ко мне капитан Стронгер.
Это был один самых удачных моментов в биографии Генри Хоггера -- капитан не любил его отца. Не настолько, чтобы считать лютым врагом, но всё же достаточно, что бы устроить старому недругу небольшую пакость, взяв под своё крыло отвергнутого бароном сына.
Когда-то они даже служили с Хоггером-старшим в одном полку во время военной стычки Англитании с Висландом. Отношения были вполне нейтральными. Но вот после победы барон увёл у Стронгера очаровательную вдовушку, на которой будущий капитан вполне серьезно подумывал жениться. Дамочка оказалась та ещё гулёна, но небольшой зуб на барона Стронгер всё же заимел, хотя в глубине души понимал, что тот спас его от участи рогоносца.
Капитан взял Хоггера-младшего учеником в дворцовую стражу и лично гонял доходягу. Через три года, он же поспособствовал ему устроиться в охрану караванов:
-- Здесь, Генри, особо ты ничего не добьешься. Сам видишь, у герцога на службе сплошь будущие наследники, и папашки их кошелями знатно трясут, чтобы детишки на тёплом месте были и дома не бузили. А у тебя ни денег, ни связей. Я и сам выдвинулся только из-за войны. А сейчас заключили мир, слава Всевышнему, и, похоже, войны не будет еще долго.
Четыре года Генри служил в одном из лучших отрядов охраны каравана. Затем жизнь подкинула дальний поход через Висланд, Галлию и дальше на восток. И там, в Аджанхаре он и осел на пять долгих лет, получив у местного марджара чин сарджа – капитана дворцовой охраны. Тогда Генри искренне думал, что это пик его карьеры.
В небольшой стычке он, практически случайно, спас марджара Арханаджи – охрана владыки была слишком беспечна, и большая часть полегла в первые минуты нападения. Генри тогда привел свой первый караван и просто ехал с бойцами мимо. Нападение произошло на его глазах и, решив, что атакующие поступают подло, он, мгновение поколебавшись, всё же вмешался.
Пусть этот бой и был случайным, Генри получил предложение, от которого не стал отказываться. Половину своего отряда он передал под начало помощника, а сам начал службу на новом месте. С ним пожелали остаться двенадцать бойцов, кто поверил в его удачу. Судьба воинов капризна, и отвергать её дары не стоит.
Марджар благоволил своему капитану и был щедр. В городе у Генри был дом с прислугой и двумя наложницами из харима повелителя. Каждый год в день своего спасения хозяин земель присылал капитану кошель с золотом, да и в другое время не обижал ни деньгами, ни богатыми одеждами.
В общем-то, судьба младшего безземельного сына барона Хоггера складывалась достаточно удачно, хотя последнее время, он стал уставать от бесконечной жары, полчищ мух и вездесущей пыли. Иногда снились заснеженные леса Англитании, вспоминались прохладные горные ручьи, а больше всего хотелось не диковинных фруктов, а кусок обыкновенной свинины, поджаренной с пряностями, которую божественно умела готовить тётушка Джен в замке его отца. Местные жители считали свиней нечистыми животными и брезговали разводить.
Был ещё один сон, тревоживший душу – юная девушка с толстой тяжелой косой, небрежно откинутой на спину. На сгибе локтя у неё висела корзина с какими-то травами, куда она маленькой ручкой, испачканной в земле, укладывала очередной пучок.
Это место во сне очень напоминало аптечную грядку при замке отца, которая просуществовала ещё года три-четыре после смерти матери. Самым раздражающим было то, что там, во сне, она так ни разу и не повернулась к нему лицом. Всё, что Генри помнил, это хрупкая высокая фигурка и шелковистые волосы, которые хотелось погладить.
Нельзя сказать, что ему не нравились женщины Аджанхара. Они были красивы и покорны, почти все до первых родов имели потрясающе тонкую талию, которую, увы, очень быстро теряли. Чёрные тяжелые волосы они смазывали ароматическими маслами и укладывали в высокие сложные прически. Их смугловатая кожа пахла пряностями.
Почти все они умели играть на различных музыкальных инструментах, могли развлечь своего мужчину беседой или игрой в шахматы, но материнство мгновенно съедало их хрупкую красоту и наделяло визгливым голосом и скверным характером. Только бесплодные наложницы оставались прекрасны долгие годы.
Последнее время марджар Арханджи уже пару раз заговаривал с Генри о том, что пора бы его начальнику охраны обзавестись семьей. И капитан понимал, что раз уж он будет служить здесь и дальше, то, наверное, владыка прав. Всё изменилось в один день, когда ему довелось сопровождать на рабский рынок главного евнуха владыки, Аббиса. Тому понадобились рабы для работы в саду и на кухне.
Там, на одном из высоких дощатых подиумов, возле которого остановился Аббис, стояли мужчины разных возрастов и национальностей. Толпа собралась вокруг чернокожего великана, поражаясь его росту и размерам мускулов. Покупатели трогали бицепсы, били в напружиненный живот, галдели.