***
Вчерашний день начинался хорошо. Радостно начинался. Вилли проснулся улыбающимся. Он не стал кричать, не стал колошматить игрушкой о стену, и даже ничего не разорвал и не сломал. Послушно умылся и оделся, послушно отправил в рот три ложки овсяной каши (после чего решительно отодвинул тарелку – и я побоялась настаивать), послушно сел играть с кубиками.
Я же пристроилась рядом, дошивая тряпичного зайца (я подрабатываю, делая мягкие игрушки), и боялась даже дышать – настолько невероятно хорошо все было. Явно не к добру. Ох, знала бы, как была права в своих подозрениях…
Вилли достроил башню, развалил ее с радостным «Бах!», и повернулся ко мне. Подергал за юбку. Его глазенки улыбались, и не было в них и тени приближающейся истерики.
- Мама, я хочу к папе.
Я вздохнула. Тащиться на Холмы летним жарким днем мне совершенно не хотелось. Но при отказе ненаглядно чадо мне такое устроит… да и почему нет? В этих поездках он всегда вел себя спокойно. И мы поехали к папе.
То есть на то самое место, где шесть лет назад был «прихиппованный» фестиваль «Пустые холмы». Хорошее название, потому что холмов тут и правда было не мало. Мы с Бонкиным всегда поднимались на один и тот же. На высокий центральный холм. Потому что на нем был камень. Обычный выход известняка, что-то вроде торчащего обломанного зуба. Обычный – для всех.
А для меня – могильный.
Потому что именно под этим камнем я копала ямку непослушными дрожащими пальцами. И именно под ним лежало, как детский «секретик», на фантике от конфеты и под стеклышком, мое колечко. Единственный подарок Прекрасного Эльфа в единственную Сказочную ночь.
Нет, парень без имени не бросал нас с Вилли. Собственно, он и не мог вообще что-то знать про сына. Потому что разбился утром. На мотоцикле. Он был байкером. Взлетел на своем байке этот самый холм… и врезался в этот самый камень. Собирался, вроде бы, перепрыгнуть через него. На спор. Я этого не видела. Только то, как толпились вокруг люди. Как несли потом к «скорой» кого-то, с головой накрытого кожаной курткой. Курткой, которую я не спутала бы ни с одной другой.
Наверное, надо было подойти. Что-то спросить, что-то узнать. Попрощаться, в конце концов! Но меня как парализовало. Мир выцвел, из него исчезли запахи, звуки и… время. Потому я не могу точно сказать, сколько я там просидела, у подножия холма, куда он попросил меня прийти, если я хочу увидеть сюрприз. И как добралась домой. И зачем сделала «секретик» из кольца – тоже не знаю...
***
- Ты знаешь, зачем девушки пускали по реке венки?
Светловолосый эльф следит взглядом за моим венком из трав. Я носила его целый день, а теперь вот зачем-то прикрепила к нему свечу и опустила в речку: «Плыви!». Уже вечер… даже почти ночь. И огонек красиво отражается в воде словно дрожащая капелька.
- Нет… - Сердце замирает и тюкает невпопад. Потому что я вру. Знаю…
А мой собеседник уже бежит по берегу, вслед за венком. Перепрыгивает через какие-то коряги. И… река послушно приносит ему венок – прямо в руки. Изгиб течения? Но не мог же он о нем знать! Мне остается только сделать вид, что я очень занята своим рисунком на песке – палочка нервно чертит что-то невразумительное.
- Теперь мы обручены.
Голос звучит так серьезно, что я поднимаю голову. Он надевает мой венок на свои волосы – прямо так, мокрым! И капельки речной воды ползут по его щекам, как слезы. Меня подбрасывает вверх – странной упругой и мягкой силой. Ну не могла же я сама встать? Сама шагнуть к нему – близко-близко? Сама провести пальцем по щеке… а потом – и по мягким теплым губам… стирая капли.
Горячие руки охватывают меня, берут в кольцо. Губы успевают касаться щек, лба, шеи – кажется, они везде одновременно. Пока не останавливаются на моих губах. И мир исчезает. Есть только запах трав и речной воды, наше дыхание и его руки. А больше ничего и не нужно.
- У нас будут мальчики. Двойня.
Он смотрит в небо – и капелька-метеорит кажется похожей на отражение моей свечи в реке. Так же дрожит… только исчезает очень быстро. Что он загадал? Именно это? Двух мальчишек? Наших сыновей?
- И я научу тебя одной колыбельной… чтобы они лучше засыпали. «Крошка Вилли Винки ходит и глядит…»
Он поет, лежа на спине, на самой вершине холма. А я слушаю, присев рядом на камень. И над нами – только небо. Звездное-звездное небо, распахнутое во всю ширь. От горизонта до горизонта.
- Попробуй сама? Нет… давай вместе!
«Где ты, Вилли Винки? Влезь-ка к нам в окно… Кошка на перинке спит уже давно…» - мой дрожащий голос сплетается с его – мягким и уверенным. И я невольно верю: у нас будет два сына. И мы будем петь им перед сном…
…Их и правда было двое, моих мальчишек. Но один не выжил при родах. И мне его даже не показали.
***
- Расскажите еще раз, как пропал ребенок?
Я уже нормально одета, и успела умыться после слез. Мы сидим с лейтенантом на кухне и пьем чай. Раньше я и не знала, что «дача показаний» может проходить в такой уютной, домашней атмосфере. Аромат свежеразогретых круассанов с ветчиной и сыром и запах мяты витают по кухне. Вилли эти запахи тянули, как магнитом. Никакой другой чай он не пил. Только с мятой. Да и накормить его, чего уж греха таить, нормально можно было только выпечкой. Все остальное – с боем! Да еще с каким… Ловлю себя на мысли, что произошедшее потеряло остроту. Мой разум больше не верит, что Бонкин пропал. Нет, я помню про это. Но… не верю. Мне все время кажется, что он просто спит. Или заигрался (бывали же и у нас светлые моменты!). И сейчас придет. Вернется. Вот совсем сейчас…
Почти поверившая в то, что Вилли дома, я невольно поворачиваю голову к кухонной двери. Напрасно. Коридор за ней пуст. Пуста и детская комната на другом его конце. Распахнутая, словно ракушка, что лишилась своей жемчужины.
Полицейский невольно повторяет мое движение. Затем хмурится, и его пальцы начинают в нетерпении выстукивать на столе какой-то странный марш. «Сбор в шеренги по пяти» - выскакивает в моей голове фраза из какой-то детской книжки. И я тоже хмурюсь, отгоняя непрошеную ассоциацию. И пытаясь вспомнить, чего же он ждет. А, да… он ведь задал вопрос.
- Он зашел за камень…
Я замолкаю, так как дальнейшее объяснить не в силах.
- За камень?
Мой собеседник вскидывает брови, теряя терпение. Конечно, я его понимаю. Это ведь не он должен клещами тянуть из меня ответы. Это я должна забрасывать его сведениями и подробностями, будя даже среди ночи, если вспомнилась какая-то деталь. Вот это было бы нормально. Естественно это было бы.
- За камень… - повторяю я, как полная идиотка. И беспомощно хлопаю глазами. – Там, знаете, на холме… камень.
- Ну?
- Ну… он за него зашел.
- И что? – барабанная дробь усиливается. Это уже не «Сбор в шеренги по пяти». Это уже «Марш на эшафот». Кажется, подозрения лейтенанта на мой счет дошли до предела.
- И все… пропал.
Я выдавливаю это из себя шепотом, и опускаю голову – потому что глаза опять намокли. До хруста, до боли переплетаю пальцы рук, пытаясь этой самой болью вернуть себе самообладание. Я же не вру… Он именно так и пропал. На открытом пространстве, которое просматривается на несколько километров. Просто – зашел за камень. И пропал.
В гостиной уютно звякают склянки. Это мой гном готовит какой-то свой колдовской настой для меня. Не представляю, откуда у меня взялся личный гном... то есть врач. Но пусть, конечно, будет. Потом обо всем расспрошу. А пока мне без его подбадривающего присутствия просто никак.
Пауза тянется. Долго. Слишком долго. Фермата… Есть такой музыкальный термин. Он означает увеличении длительности звука или паузы. Вот и у нас над столом кто-то нарисовал такой значок. Волшебную руну, заколдовавшую все. И мы попали в паузу, как в корабль в штиль. Как теперь из нее выбраться?
Резко хрустят мои пальцы – я снова стискиваю их, выгибая ладони. И начинаю говорить. Быстро. Очень-очень быстро, словно мне могут не дать досказать. И отправить в психушку на середине прерванной фразы. Я рассказываю все. И про ту ночь, когда со мной случилась сказка. И про то, как утром эта сказка превратилась в груду искореженного железа и чью-то смерть. И про близнецов, одного из которых мне даже не дали увидеть. И о том, каким солнышком был Вилли до года. И даже почти до двух лет! Пока не заговорил. И не спросил: «Папа?» Да-да, клянусь вам! Откуда двухлетний малыш узнал, что у него вообще должен быть папа? Ну вот откуда?! Я не знаю. Но он спросил. И спрашивал потом не раз – все настойчивей и настойчивей. Нет, конечно он не мог еще спросить: «Где папа? Куда ты его от меня спрятала?». И ограничивался только одним словом: «Папа?» Это слово в конце концов стало преследовать меня круглые сутки. Вилли трогательно заглядывал мне в глаза, повторяя: «Папа? Папа?»
Пока я не отвезла его к камню...
…Мы стояли у белой, теплой от солнца глыбы известняка. Я, в своих обычных джинсах и растянутой футболке. И маленький зеленоглазый и светловолосый эльф (я старалась как можно дольше не стричь его по младенчески мягкие кудряшки… обрезать такие роскошные волосы просто преступление!) в матросском костюмчике. Моя ладонь лежала на камне. Детская худенькая ладошка легла поверх моей руки. Будь это сказка – камень бы не выдержал такого, и от невозможного умиления открыл бы нам дверь куда-то в сказку. Эта мысль помогла мне рассказать Вилли об отце.
- Твой папа живет внизу, в этом холме. Он там король, понимаешь? По этому очень занят. Но ты можешь нашептать камню, как ты его любишь и ждешь. Тогда он про это узнает. Договорились?
Малыш серьезно кивнул. И… вместо того, что бы что-то сказать, приложил к камню ухо.
Домой я его еле довезла – какого-то обмякшего и сонного. А ночью случилась первая истерика.
Про папу, кстати, он больше не спрашивал. Зато возник новый вопрос: «Вилли?»
- Да, ты – Вилли. А Вилли – это ты!
Я говорила это по сто раз на дню, то тыкая пальцем в грудь ребенка, то нажимая ему на нос. Он не соглашался. Мотал головой, рассыпая по плечам кудряшки. И спрашивал вновь – тоскливо и безнадежно: «Вилли?»
Это продолжалось, пока я не ткнула пальцем в его отражение в зеркале. И… он кивнул. А я замерла тогда от ощущения потери. Зеркало у нас старое, огромное. Похожее на большое окно. И вот: по обе стороны этого окна стояли два совершенно одинаковых мальчика, серьезно глядя друг другу в глаза. «У нас будут сыновья. Двойня…»
Мне захотелось увести Вилли от зеркала, но он упорно стоял на месте. А когда я подняла его на руки, что бы унести, последовала дичайшая многочасовая истерика.
Но этого я полицейскому уже не рассказываю. Вряд ли его чем-то заинтересуют и зеркало, и очередная истерика Вилли.
- Значит, вы не раз ходили к этому камню?
- Примерно раз в два-три месяца, Летом - каждый месяц. Ну а совсем уж зимой туда не пройти.
«Наверно, именно потому Вилли и не любил зимы» - заканчиваю мысленно.
Полицейский смотрит на меня задумчиво. И явно путается что-то представить:
- Там сейчас высокая трава, на этом холме?
- Что? Трава? А! Да, высокая. И дикой клубники много.
- Если ли бы ребенок присел в траве… ну, ту же клубнику сорвать… вы бы его видели?
Кажется, лейтенант нашел хоть какое-то разумное объяснение произошедшему. И судорожно пытается выстроить версию. И я не разочаровываю его, отрицательно качая головой:
- Я его и стоя в траве плохо видела...
- Вы на что-то отвлеклись, когда ребенок отошел за камень?
- Да.
- На что?
Серые холодные глаза смотрят требовательно. Я нервно верчу на пальце кольцо. Простое тоненькое серебреное колечко с незамысловатым орнаментом из цветов и листьев - чернение.
- Мы... выкапывали секретик.
Светло-серые льдинки глаз уставились на меня с нескрываемым удивлением. Представляю, что он обо мне сейчас подумал…
(Продолжение следует)