Кузьма Лукич Пузиков, выходец из глухого Сибирского сельца Акуданово, основанного беглыми крепостными, схоронившимися в таёжной глухомани от царских сатрапов.
Ежели усадить Кузьму на дюжего мерина, тут тебе и готов Ильюша Муромец, с густой, окладистой бородой, пудовыми кулачищами, и в лаптях, на которые изведено лыка, зело изрядно. Кузьме Лукичу от роду двадцать пять годков, аккурат на Пасху стукнуло.
Вчерась, сельское обчество, возглавляемое отцом Варсонофием, отрядило Кузьму в райцентр разжиться сольцой, снабдив оного «сидором» пуда на четыре, котомкой с вяленым медведём, походя заломанным им же в выкорче, краюхой ржаного хлебца, и шкурой медведя для мены на соль. Велено было не ротозейничать, да на девок зенки по мене пялить, и обернуться споро. -Ведьмедя солить нечем. Задвошит туша, – глаголил отец Варсонофий. -Итить, так итить. Полста верст с гаком – не расстояньице для тебя.
Райцентр встретил Кузю хмурыми лицами, бестолковой суетой, и опустевшим торговищем. От бородатого оборотня, с оскаленной медвежьей пастью на голове, и свисающими по бокам огромными лапами с длинными, черными когтями, прохожие шарахались в стороны и смотрели на него с неприязнью и осуждением.
- Не поведаешь ли, мил человек, какА напасть приключилась? Пошто народ суетной, да лицом смурной ? – спросил Кузя невзрачного одноногого мужичонку, одиноко стоящего за прилавком.
- Ты, паря, никак с печи головой вниз свалился?? Война ить началася! Супостат германец напал на Расею-матушку. Вона, все мужики у военкомата колготятся, а ты, детина, как шут гороховый, медмедя на горбу таскаешь, честной народ распужал.
- Война?? Дык не ведал я про то!
- Пошто не ведал-то? В берлоге, поди, обретался?
- Да нет! Живу далече, в Акуданово.
- Аа! Уважительно протянул мужичок. Тады конешно!
- Сольцы бы мне раздобыть малость. Снесу домой, и вернусь. На войну пойду, супостата изводить.
- А сколь соли-то надобно?
- А пуда четыре.
- Сбрендил ты, паря. Пуд дам, больше нема. А платить чем станешь?
- Да вот, шкуру отдам. Сам добыл зверюгу.
- Силен ты, брат! – С уважением посмотрел на Кузю мужичок.
- Ухожу я, отец Варсонофий. На войну. Негоже по лесам шастать, коли беда пришла на землю нашу. Благослови, старче!
- С Богом, Кузя! Иди! Святое это дело. Благословляю, и да благословит тебя Господь!
При виде бородатого гиганта, толпа мужиков у дверей военкомата уважительно и с опаской расступалась. Осторожно, чтобы ненароком не вышибить хлипкую дверь, Кузя постучал, и совершенно ничего не ведая о субординации, грохнувшись лбом о притолоку, вломился в кабинет. Вставший было со стула военком, тут же снова опустился на место. Его брови в безмерном удивлении медленно поползли вверх, а слова возмущения застряли в горле.
- Это что за явление в лаптях? Ты откуда такой взялся?? Вот это да!! Геркулес какой-то!
- Я не Геркулес. Я Кузьма Пузиков. Пришел на войну записываться!
- Прямо, вот так, на войну? Герой! А родом-то откуда?
- Из Акуданово я.
- Что-то я не слыхал о таком! Паспорт-то покажи!
- Нету у меня пачпорта.
- Как это – нету??
- А так. В тайге лешему пачпорт без надобностёв.
- Делааа!Надо бы милицию послать, проведать, что за Акуданово такое, беспаспортошное. И что прикажешь с тобой делать?
- На войну хочу!
- Вот заладил – на войну да на войну! А делать-то что умеешь?
Кузя молча сгреб со стола массивную серебряную пепельницу, сжал её в кулаке, и положил на стол кусок бесформенного серебра. Военком снял фуражку, и вытер платочком моментально вспотевший лоб. Помолчал. – Веский аргумент. Убедил, – выдавил он, наконец. – Только вот подарок командующего, зачем сгубил? Вытащил пачку папирос. – Курить будешь?
- Свят, свят! Я бесовское зелье не потребляю.
- Правильно делаешь. А я вот с вами, никак бросить не могу.
- Ну, а метрика у тебя хотя бы имеется?
Кузя молча полез за пазуху, и положил перед военкомом мятую бумагу, на которой корявым почерком было написано: «Бумага сия дадена Пузикову Кузьме, сыну Луки, отроку, рожденному от крестьянки Марии Пузиковой, и деревенского плотника Пузикова Луки, сына Мартемьянова, от мая месяца, 5 числа, года 1916 от рождества Христова. Деревня Акуданово». Далее шла подпись: «Приходской священник, отец Варсонофий» и жирный, чернильный отпечаток большого пальца правой руки.
- Да! Знатная бумаженция! – Проворчал военком. Прямо находка для НКВД! Ну, ладно. Семь бед – один ответ. Выправим тебе красноармейскую книжку. Винтовку-то не сломаешь клешнями своими?
- Нее! Нешто дозволено казенное ружьецо калечить?! Боже упаси!
Конечно, позиционная война, она тоже – война, но действо весьма занудное. Пока в верхах решают, что, как, кого и когда, в низах лупят окопных вшей, лениво грызут сухари, и ради забавы постреливают друг в друга, зачастую даже не высовываясь из окопа, дырявя ни в чем не повинное небо. Окопы-то почитай, рядом. Сто шагов до немца, сто шагов до нас. Не из пушчонки не шандарахнешь, ни минометом. Своих посекёт. Скука! Потому частенько и слышалось из окопов – Эй! Иван! - А дальше следует безвкусная, пресная, не задевающая за «живое», немецкая брань, и в ответ сочная, задевающая «всё живое», продирающая до самых потрохов, наша, исконно русская.
И все ж, по окопам передвигались пригнувшись. Пуля, она дура, прилетит, в ладонь не поймаешь. Не гнулся один Кузя. Некуда ему было пригибаться. Поползал по окопу два дня, да и махнул рукой. – Заговорил меня Отец Варсонофий! – На полном серьёзе гудел он своим басом. – Потому и не боязно мне. Первый раз, когда Кузя поднялся на ноги, и проплыл вдоль окопа могучим монументом, высунувшись чуть ли не по пояс, на немецкой стороне воцарилась гробовая тишина. Немцы подумали, что проклятые иваны затевают какую-то новую пакость, и таскают по брустверу огромный манекен. Какой-то особо прыткий немчик не выдержал, и нажал на спуск. Пуля вздыбила фонтанчик у самой Кузиной груди. Кузьма невозмутимо повернулся и показал немцам невероятных размеров кукиш, а затем погрозил здоровенным, как кузнечный молот кулачищем. Непонятно, по какой причине, но с той минуты в Кузю стрелять перестали. Видимо, действительно впечатлил.
Есть ещё у такой войны два неписаных, но свято соблюдаемых по умолчанию закона. Табу стрелять в водоноса, и в страждующего посетить отхожее место, которое зачастую, было одно для всех. Растительность погуще, воронки, овражки. И случалось, задумчиво сидящему на корточках бойцу, вдруг скатывался на голову представитель враждующей стороны, быстренько стаскивал штаны и, сделав дело, споро карабкался вверх, не обращая никакого внимания на «тугодума».
Сегодня водоносом назначен рядовой Пузиков. Да и вчера, и позавчера, тоже. Две трофейные канистры за один заход, для Кузи, сущий пустяк. Пыль. Вон, и холодный, обжигающий горло ледяной водой ключ, зараз посередке, между окопами.
Помахав канистрой как флагом, мол знайте, идет неприкосновенная персона, Кузя вылез из окопа, и степенным шагом направился к «водопою». Немецкий офицер, разглядывая Кузю, цокал языком, и восхищенно приговаривал: «Гут! Русиш зольдат, колоссаль!! Геркулес!»
Продолжение рассказа здесь.
Не забудьте поставить ЛАЙК.
Для тех читателей, кого не оповещают о новых публикациях, заходите на страницу в контакте https://vk.com/public213035803 подписывайтесь и будете всегда в курсе жизни канала "Стэфановна".
Канал "Стэфановна", для тех кто не читал, предлагает Вашему вниманию жизненные истории на разные темы: