Рассказ-быль
Одно время моя работа была связана с частыми командировками. А это – всегда дорога, встречи с новыми людьми. И лучше всего, по-моему, завязываются знакомства в поездах, потому что в них пассажиры особенные. Вот сами попробуйте, понаблюдайте, отправляясь в очередную поездку. И с каким волнением каждый раз я, двадцатилетний в те годы, ожидал встречи с новым городом, с новыми людьми!
Вот с одним из таких людей мне посчастливилось ехать в одном купе. Сидим с другом, мучаем кроссворд. Заходят мужчина и женщина в возрасте. Поздоровались вежливо. И друг дружке улыбаются.
- Любви все возрасты покорны, – шепчу другу.
И вдруг мужчина как-то неловко повернулся и выронил портфель, тут же быстро наклонился за ним…Треклятые протезы. Всё это продолжалось секунды, но я успел заметить, что на одной руке нет кисти, а на другой вместо пальцев что-то страшное.
Мы с другом бросились помочь мужчине, но он уже вставал, непонятно как удерживая портфель. И мы все трое стукнулись лбами. Почёсывая ушибленные места, рассмеялись. Заразительней всех смеялся мужчина.
- Ну вот и познакомились, ну вот и познакомились, - повторял он.
- Отец, ну хватит, - сказала женщина, - лучше бы представились.
- Действительно, как Вас зовут? – спросили мы.
- Зовут меня вы уже слышали как, - улыбнулся мужчина, - вот и зовите меня так если, конечно, не против.
- Что Вы, что Вы, - засмущались мы.
- Ну, а меня тогда зовите мамашей, - поддержала игру женщина.
И снова все дружно рассмеялись. Через минуту мы уже разговаривали, как старые знакомые. Мужчина сразу же покорил нас, решив кроссворд в считанные минуты, а женщина – отличными пирожками. Не заметили, как появилась бутылка самодельной наливки.
- Выпейте, пожалуйста, - попросила она. – Отец не пьёт, а я ради такого счастья – пригублю. Внучка родилась, теперь мы дедушка и бабушка. Олесей назвали, - говорила она, не умолкая. – Порадовали нас, стариков.
- Какое прекрасное имя, - говорили мы наперебой, - какие молодцы. Довольна девочка будет, когда подрастёт.
- И мы, - сказал мужчина каким-то незнакомым голосом.
Я взглянул на него. Лицо его было таким же доброжелательным и мужественным. Даже показалось, что он подмигнул мне. Но увидел я, что бровь его дёргается непроизвольно. По-видимому, это заметил и он, и, облокотившись о столик, прикрыл лицо изувеченной рукой. Я заметил, как вздрогнули его широкие плечи.
- В честь той Олеси, - снова проговорил он, уже нежным мягким голосом и надолго замолчал.
Женщина прижалась щекой к его щеке и нежно, как-то невесомо поглаживала его изуродованную руку. Она глядела на него взглядом, данным природой только нашим, любящим каждой клеточкой, русским женщинам.
Не знаю, может мужчина почувствовал наше нетерпение узнать о той неизвестной, но уже близкой Олесе, а может быть, возникла именно та вечная необходимость излить первым незнакомцам то сокровенное, что бережно носишь в своём сердце, однако он начал рассказывать:
- До войны я увлекался радиотехникой. Не без успеха. Был ворошиловским стрелком. В своём районе перед войной занял второе место по лыжам. Как многие мои сверстники, бредил путешествиями. Потом мечтал стать лётчиком. А вообще вся страна тогда жила пусть нелёгкой, но неудержимо мчащейся жизнью.
В первые дни войны вместе с другими парнями я буквально штурмовал военкомат. И некоторым, в том числе и мне, вскоре повезло. Да, повезло… Меня, по моей просьбе, послали на ускоренные курсы радистов. А буквально через несколько месяцев был заброшен в тыл врага – в партизанский отряд. Для связи с центром…
Мужчина замолчал. Я боялся отвлечь его от мыслей и не пытался торопить, хотя приближалась наша остановка. Но взгляд мой был, наверное, таким умоляющим, что он, видимо, почувствовал это и стал продолжать.
- Выбрасывали меня непроглядной ночью на треугольник костров. Приземлился, вернее, если так можно выразиться, прилесился не совсем удачно. Как потом узнал, завис на дубу. Очнулся от боли и сразу же схватился за пистолет. Но тут же услышал:
- Свои, родной, свои. Вот ногу тебе перевязала, здорово порвал о сук, а так – пустяки, до свадьбы заживёт.
Перед мной сидела девушка, совсем юная. Наверное, моложе меня года на два. У неё за спиной стояли военные. Лица их светились радостью.
- Это наша медсестра Олеся, - сказал один из них.
Я почему-то сразу догадался: командир. Девушка густо покраснела, поднялась и ушла.
Связь с центром была налажена. Дел прибавлялось. И хоть не ходил пускать под откос немецкие поезда, я был занят чуть ли не круглосуточно. Ещё больше работы было у Олеси. С ней мы очень подружились. Её маму немцы зверски замучили, а она с помощью верных людей стала партизанкой. Мне хотелось спросить, как назывался отряд, в каком районе это происходило, но я боялся перебить мужчину.
- Чтобы покончить с нами, партизанами, - продолжал он, - немцы бросили большой отряд эсесовцев. После одного кровопролитного боя из строя вышла рация. Это была непоправимая потеря. Теперь помощи ждать в скором времени было неоткуда, и мы дрались, надеясь только на себя. Часто рядом со мной находилась Олеся. Давно это уже никого не удивляло. Но однажды мы попали в такую переделку…
Автоматной очередью тяжело ранило командира. Олеся кинулась перевязывать его. Я бросился на помощь. Не добежав несколько метров, увидел, как огромный немец замахнулся гранатой. Я заорал на него дико, не целясь, выстрелил. Он всё же успел бросить гранату в меня.
Олеся, прикрыв собой командира, сжалась. Падая, я почувствовал, что руки кто-то неимоверно сильный и жестокий отбросил назад. Нога стала, словно деревянная. И всё же я дополз до них. И только тут, взглянув на свои руки, почувствовал дикую боль и потерял сознание. Остатками воды привела меня Олеся в чувство. Крепко перетянув руки выше локтей, стала их бинтовать. Я снова потерял сознание.
Очнулся я от чьего-то горячего дыхания.
- Потерпи, родной, - шептала Олеся потрескавшимися до крови губами. – Вот затащу тебя за тот дуб, командир уже там. Не дуб – крепость. Пусть сунутся!
А силы уже покидали её.
- Я сам, Олеся, - просил я, и, упираясь локтями и здоровой ногой, пополз. Как дополз, не помню. Слышу только, будто сквозь сон, голос Олеси:
- Что, не нравится!?
Гляжу на неё, а она и плачет, и смеётся, стреляя по убегающим немцам. Не все убежали… Командир, бледный, как стена, смотрит туда же. А к немцам, мелькая за стволами, подбегает подмога.
- Ничего, родные, они не знают, что мы здесь, я их сейчас отвлеку, а наши придут на помощь!
Командир, глядя на Олесю, прошептал: «Приказываю…» И изо рта у него хлынула кровь. Я никогда больше не видел таких глаз.
- Олеся, беги, всё-равно я не хочу жить без рук, - зашептал я.
Но она улыбнулась мне ласково, наклонилась, обняла, прикоснулась горячими губами к моим.
Когда первый немец поднялся в полный рост, Олеся вскочила, бросилась в сторону. Увидев девушку, немцы, улюлюкая, побежали за ней.
Первая же Олесина очередь укоротила их пыл. Но сестричка была почти окружена. Командир бился головой о твёрдую, как камень, кору. Я кусал забинтованные, изуродованные руки. Но разве могла физическая боль пересилить эту?..
Немцы плотным кольцом окружили Олесю. Автомата у неё уже не было. Потом какая-то сила разбросала всех врагов… А затем послышалось нарастающее «Ура!» и я провалился в темноту.
…На Большую землю меня привезли через два дня. Там и пришёл в сознание. Потом узнал, что командир умер ещё до подхода партизан… Похоронили останки Олеси под дубом-крепостью.
- Ой, отец, наша остановка! – воскликнула женщина.
…Провожали мы их, как во сне. И прощаясь, я так и не удосужился спросить наших нечаянных попутчиков, в каких же местах всё это происходило. Ведь и у нашего села стоит в лесу единственный исполинский дуб, который за все послевоенные годы не тронули ни топор, ни пила – под ним находится скромная, но всегда ухоженная партизанская могилка. Вот только кто лежит в ней, никто не знает. Старики говорят: очень уж тяжёлые бои у партизан с карателями были.
Из воспоминаний...
В память о дедушке...
