Несколько лет назад мне пришлось пойти работать в детский сад – с местами было не так радужно, как нынче, а дочери пришло время выбираться из-под маминой юбки и учиться строить самостоятельные отношения с «маленьким» обществом. Будучи по профилю учителем старших классов, я не имела никакого опыта работы с 4-летними людьми в количестве от 15 до 25 человек одновременно.
У меня в группе был «трудный» мальчик, таких называют «гиперактивные». Найти с ними общий язык очень непросто, местами почти невозможно. Они саботируют организационные процессы, подвержены вспышкам немотивированной агрессии, резким сменам настроения, но самое сложное: они хотят ВСЕГДА быть в центре внимания. Причём вектор этого внимания не важен – важен градус. Даже не так: негативная эмоция, отрицательная оценка воспринимается ими с большим удовлетворением, нежели поощрение, одобрение. Думаю, потому, что негатив вырывается из нас чаще всего спонтанно, искренне, ибо слабо контролируется, а засим несёт более мощную энергетику. Например: «Молодец, Макар, очень красиво нарисовал» совсем не то, что: «Цибулько, ёжкин кот! Какого лешего тебя понесло на забор! Ты же себе пузо проткнёшь!»
Макар не был так называемым маленьким чудовищем. Я знала его более чем благополучную семью, общалась с его мамой ещё со времён учёбы в университете, её старший брат был свидетелем на нашей свадьбе. Они в мальчишке, конечно, души не чаяли, но как баловали, так и строжились – в общем, аналогично любым другим родителям, любящим своё бестолковое чадо. Только мальчику непременно нужно было это странное лидерство: обратить на себя внимание любой ценой, поэтому средства он особо не выбирал. Дети его не любили, сторонились: он мог покусать всех девочек до синяков, подраться с более крупным мальчиком и отхватить нехилых п****лей. Знания усваивал с большим трудом, по причине этой самой гиперактивности и неусидчивости. Кто-то скажет – маленький бунтарь. Возможно. Нянечка, гордившаяся многолетним опытом усмирения не одного поколения таких «бунтарей», то давала ему лёгкий шлепок по заднице, то пыталась «приручить» конфетами: он бычился или вежливо улыбался, в зависимости от ситуации, но стоило ей отвернуться, кидал в унитаз всю ветошь с посудомоечной раковины...
В мою группу Макар попал случайно: хотели переводить в специализированный детсад, потому что родители остальных детей встали против него звёздочкой – угроза. Мальчик действительно мог выкинуть всё что угодно. Как-то сделал в штаны, достал это дело оттуда и стал швырять в очередного обидчика. На контакт шёл с трудом, увлечь чем-то было сложно. Глаза загорались только, если светила возможность отличиться физически или «поступком». Он был моим адом, моим наказанием и, думаю, чувствовал всю силу моей взрослой нелюбви к нему. Но я его не унижала, всегда разговаривала, как с равным: «Макар, я не испытываю к тебе трепетных чувств, ты ко мне тоже. Все, что может помочь нам сосуществовать более-менее нормально – сотрудничество: мама и папа хотят работать в банке, покупать тебе сладости и игрушки, ты не хочешь в «дебилоидный садик», а я хочу относительного порядка в группе…»
В тихий час он не спал – не мог, просто закрывал глаза и лежал два часа «от звонка до звонка», ни разу не открыв. Наверное, из таких вырастают незаурядные спортсмены, стойкие естествоиспытатели, непримиримые борцы за «…», но как же им трудно в маленьком социуме ровесников, которые далеко не гуманны, крайне циничны, не обременены условностями и моралью. (Да-да, это всё к нам приходит/закладывается/ воспитывается с возрастом). Бывало, я садилась перед ним на корточки, мы встречались взглядами, и мне становилось не по себе – настолько этот взгляд был по-мужски холоден, по-взрослому беспощаден. Иногда я из-за него плакала, закрывшись в служебном туалете, иногда он меня восхищал, но так часто мне было его просто жалко... Без любви, без симпатии, без сочувствия, я до одури жалела этого патлатого, большеголового засранца...
Последний раз я видела Макара, когда ему было 12. Его мама рассказывала, что учится мальчик сносно, играет в хоккей за сборную школы – там были успехи налицо, с хорошими перспективами. Когда мы встречались на массиве, он смущённо улыбался, здороваясь со мной. В глазах все те же чёртики. А я понимала – он ПОВЗРОСЛЕЛ. Лишь где-то на задворках подсознания всплывал полный неподдельного ужаса вопль молоденькой воспитательницы: «Цибулько! Какого лешего!...»