Прозаик Илья Кочергин и поэт Василий Нацентов, неторопливо расспрашивая друг друга о важном, цитируют Каганского, Леца и Бунина, размышляют о внутреннем и внешнем ландшафте, обращаются к личному опыту и приходят к метафорическим выводам о природе творчества.
Кочергин:
Что касается твоей «внутренней» Каменной Степи, или моего «внутреннего» Алтая, или даже моей «внутренней» Рязанщины, где я построил дом и живу последний десяток лет, — это и правда совершенно отдельные от настоящих, наполовину выдуманные ландшафты, живущие своей жизнью. Это то, что родилось в нас в результате того, что мы «присвоили» реальные местности — исходили их пешком, прожили в них много важных мгновений, узнали их историю, живущих в них людей и познакомились с их дикими обитателями. В них перемешаны наши влюбленности и рельеф, прочитанные нами стихи и научные статьи, голоса птиц и встреченные животные, рассказы стариков, комары, местная мифология, топонимика, обрывки слышанной музыки и запахов. Но не просто поверхностные впечатления, а дальнейшее их осмысление, копание в истории, живой контакт с местностью, вслушивание в язык и пристальное вглядывание в окружающее и в себя на этой местности — ферментация, одним словом.
Если мы превращаем все это в строчки в своем творчестве, то наши внутренние ландшафты накладываются на реальную местность и чуть меняют ее. Мне кажется — делают ее богаче. В Мещеру гораздо легче влюбиться, прочитав Паустовского.
В этом плане мы, конечно, похожи на нелюбимых Джованни Панини пчел, которые многократно прогоняя нектар через свое тело, ферментируя, выпаривая, превращают его в мед, в то, что ценят люди или медведи. Сбор нектара и переработка его в мед, как и присвоение пространства с дальнейшим переводом его в литературный текст, — трудоемкое и любовное занятие.
Тут еще с этими пчелами отличное стихотворение Алексея Цветкова крутится в голове: «Нектар таскали и пыльцу…».
Но все же это сравнение с пчелами смущает.
Одно время я долго занимался написанием и составлением иллюстрированных туристических путеводителей по России. Мне нравилось бесплатно или даже за гонорары путешествовать. Потом я понял, что это какая-то заготовка полуфабрикатов для фаст-фуда. Побольше глутамата, удобная яркая упаковка, перевод чудес в простенький и легко продаваемый продукт. Превращение пространства в набор достопримечательностей и сувениров.
Мед любить легко, он очень сладкий. А восприятие ландшафта чаще всего идет путем восприятия слабых сигналов, на многие из которых сложно настроиться. Для того, чтобы воспринимать некоторые из них, нужно привыкать, учиться. Помнишь, ты рассказывал, как быстро пропадает умение распознавать птиц по их голосам?
Собирание нектара и прочих сливок, выделение ярких достопримечательностей и концентрация на них внимания приводит к тому, что пространства превращаются в пейзаж — что-то удобное и, по словам Каганского, специально устроенное для простого быстрого восприятия глазом и (я бы добавил) моментального, нетрудного усвоения с «выделением» простых чувств. О, как красиво! О, как ярко или печально!
Мне кажется, все же нужно думать куда-то в сторону медленного восприятия. Как существуют медленное чтение, медленная еда. И если говорить конкретно о Каменной Степи, то там и вовсе трудно найти какую-то ярко выраженную достопримечательность, кроме Докучаевского колодца. Поля, лесополосы, пруды, небольшое тихое поселение на две тысячи человек. Ты, например, в качестве пейзажной доминанты в цикле стихотворений «Ландшафт: встреча» («Новый мир», 6-2022), в котором я узнаю места, где мы бродили в Каменной Степи, указываешь не колоколенку (которой там и нет), ни вершину горы (тоже нет), а «ветер древний, верный его гранит».
У тебя в ландшафте этой подборки есть дрозды, скворцы, сойки, тяжелые лосиные следы. Кленовые, дубовые, липовые, прошлогодние, свернутые в трубочку и просто случайные листья. Даже капли различаются — осиновые, березовые и кленовые. В стихотворении это читается, но в прозе уже тяжеловато, а в реальном ландшафте — просто пустой звук для современного человека. Большинство читающей аудитории не отличит черемуху от крушины, а ты говоришь о них почти как о чем-то одушевленном. Чтобы представить себе твою «ополоумевшую» сойку нужно знать в лицо и в деталях «нормальную», «адекватную» сойку.
Мне кажется, по-настоящему представим только городской, вторичный ландшафт. Москву, Питер или Хабаровск читателю гораздо легче сконструировать в своем воображении, даже если ему никогда не довелось бывать в них.
На то, чтобы воспринимать более природный ландшафт в книге, нам просто не хватает деталек для сборки — даже если он достаточно подробно описан, у нас нет подходящих деталей для этого «ЛЕГО», мы не знаем, чем отличается ветла от осокоря, душица от чабреца, овсянка от варакушки.
Я все чаще замечаю в современной прозе, что, как только персонаж попадает в дикую природу, — жди мистики. Лешего или кикимору гораздо легче представить, чем ту же сойку или иволгу. В одной из книг Шамиля Идиатуллина бобр стремительным броском ловит рыбу — и ничего. Бобр теперь настолько мультяшный персонаж, что и рыбу может ловить.
Ты сейчас пишешь большой прозаический текст, действие в котором происходит в Каменной Степи. Ты недавно перешел на прозу, по твоим словам, в ней легче достигать осознанности. Каким будет ландшафт в этом тексте? Как ты его будешь устраивать, как описывать?
И, наконец, расскажи о настоящей Каменной Степи, какая она? Из чего она состоит, чем хороша? И сравним впечатления.
Нацентов:
Я много думаю о настоящей Каменной Степи. О том, почему, заезжая в поселок, на территорию нашей, говоря «по-заповедничьи», центральной усадьбы, я каждый раз разочаровываюсь. Меня встречает другая Каменная Степь, совсем не та, которая живет в моем сознании. Каждый раз я заезжаю в обычный поселок Срединной России, отличающийся от прочих разве что зданиями в центре, на площади: зданием музея, в котором останавливался великий Вавилов, двумя зданиями Института, старым и новым, да огромным разноцветным панно в соцреалистическом стиле. Но главным в этой связи становится то, что большинство людей, живущих здесь сегодня, уже не имеют никакого отношения к той уникальной Каменной Степи, непрерывно продолжающейся в моей голове и теперь. То есть я хочу сказать, что настоящая Каменная Степь для меня та, которой она могла бы быть, но по понятным, объективным причинам не стала. Вот в чем парадокс.
Спускаясь на дачи или выезжая в поля, я иногда с этим настоящим встречаюсь. Махнет мне рукой агролесомелиоратор Валериан Владимирович Тищенко или встретится поэт Борис Иванович Николаев. Увижу, как по созревающему полю (не идет — плывет!) группа техников-семеноводов или засмотрюсь на сорокопута-жулана, усевшегося на барыню и вертящего хвостом «джек-к-к…трек-к-к». Уж прости мне такие случайные и, может быть, слишком лирические объяснения. Я всего лишь хочу сказать о вполне общей вещи: о пространстве и его образе. Часто, если мы будем говорить об образе «человеческом» (не поэтическом и даже прозаическом: здесь, попутно, хочется спросить у тебя, что такое, как тебе кажется, прозаический образ и можно ли провести более или менее различимую границу между ним и образом поэтическим?), так вот если говорить о «человеческом» — первое, реальное, и второе, образное, условно-образное, при наложении практически совпадают.
Можно попытаться представить себе несколько слоев, как бывает в хорошем стихотворении. Пусть первый слой будет исторический. Вот в 1892 году приезжает профессор Докучаев со своей Особой экспедицией. Появляются первые пруды и лесные полосы (хотя один пруд, Верхне-Хорольский, еще его называют Черным, по всей вероятности, уже был). Сразу же вспыхивают у меня в сознании, как зарницы, имена таксатора Кондрата Эдуардовича Собеневского, кондукторов, которых звали (Изосим) Белоус и Баренец. Для меня важны они. Как и то, например, что специалисты в Каменной Степи не задерживались. Даже преданный делу Собеневский спустя семь лет уехал, передав участок новому заведующему Георгию Федоровичу Морозову, у которого с местными жителями сложились более, скажем так, доверительные отношения. Не зря же Докучаев писал: «Если действительно хотят поднять русское земледелие, еще мало одной науки и техники. Еще мало одних жертв государства; для этого необходима добрая воля, просвещенный взгляд на дело и любовь к земле самих землепашцев». Чего не было. Ни тогда, ни сейчас. Позволю себе, может быть, не вполне оправданную и слишком резкую параллель: сейчас Каменная Степь в метафизическом отношении близка к своим первым докучаевским годам.
В 1899 году Экспедицию закрыли. Было организовано опытное лесничество, которое потом стало опытной станцией. После войны она была преобразована в Институт. Теперь все это дело называется Воронежским ФАНЦем имени В.В. Докучаева. Федеральным аграрным научным центром. Работы, конечно, ведутся. Правда, с другим размахом. Виной тому, наверное, и финансирование, но, в первую очередь, мне, идеалисту, кажется, отсутствия научного порыва, отсутствие страсти. Хотя Каменная Степь — нечто уже свершившееся.
Да, кстати, не помню, говорил тебе или нет, вокруг уже упомянутого Докучаевского колодца, единственного в мире со столь постоянными и многолетними наблюдениями, — самая первая лесная полоса. Она значится под номером 69 и была посажена О.И. Ковалевым в 1893 году. А последнюю полосу, 252-ю, сажал в 1974 году мой, как было принято говорить раньше, старший товарищ В.В. Тищенко.
В 1931 году существенную часть докучаевского наследия чуть не пустили под топор. Георгий Николаевич Высоцкий, выдающийся географ и участник Особой экспедиции, который, замечу попутно, писал стихи (он был первый, кто дал первые штрихи Каменной Степи в стихах), на основе гидрологических исследований станции сделал вывод о том, что лесные полосы в условиях степи не могут быть долговечными. Они расходуют очень много почвенной влаги и через 25-30 лет достигают своего «критического возраста», который к тому времени как раз подходил. И только благодаря рубкам ухода и лесоводственным исследованиям под руководством Ю.В. Ключникова лесные полосы были фактически спасены. И уже пережили этот самый «критический возраст» в четыре раза!
Что еще? В 1946 году случилась засуха, которая превзошла по своей разрушительной силе засуху 1892 года, после которой, напомню, и была организована Особая экспедиция. В зиму с сорок пятого на сорок шестой снега почти не было. Иногда случались оттепели, после которых посевы сковывала ледяная корка. Незначительный снежный покров стал только к марту. Почва промерзла глубоко. Четверть озимых погибла. Весной осадков тоже не было: за май выпало всего пять миллиметров. Как рассказывали старожилы, березовые листья свертывались в трубочку. Засуха продолжалась семьдесят дней.
И вот, несмотря на все это, в тот год были получены стопудовые урожаи зерновых культур, что в три-четыре раза превышало урожаи соседних колхозов! Конечно, благодаря влиянию полезащитных лесных полос. Урожай подсолнечника, например, и вовсе был выше среднего многолетнего — двадцать один центнер с гектара.
Здесь позволю себе цитату из книги, вышедшей в нашем Воронежском университете к 100-летию экспедиции Докучаева. Федор Николаевич Мильков, основатель воронежской школы ландшафтоведения, к которой на «полставки» принадлежу и я, замечает, что в Каменной Степи и до посадки лесных полос в засушливые годы получали более высокие урожаи, чем на прилегающих территориях. Объясняется это тем, что на значительной площади присутствует так называемый междуречный недренированный тип местности с близким залеганием грунтовых вод, тогда как на сопредельных территориях чаще встречается плакорный.
Сейчас, просматривая свои старые записи, обратил внимание на выдержки из дневника Игоря Александровича Скачкова, который в золотые для Каменной Степи годы был директором Института. Тяжелейший 1946 год. Разруха. Голод. Тридцатидвухлетний заместитель директора по научной работе Воронежского СХИ перечитывает «Дворянское гнездо», делает выписки из рассказа Горького, размышляет о Блоке в связи с двадцатипятилетнем со дня его смерти так, как будто это одно из главных событий! Это я к вопросу о науке и жизни.
Каменная Степь, о которой я сейчас пишу свою прозаическую вещь, существенно отличается от реальной и в перспективе приближается к той самой настоящей, моей Каменной Степи, о которой я уже говорил. Для меня это главное. На историко-ландшафтной основе «сконструировать» идеальный образ местности. Я это называю лирической сферой. Когда, повторю, одновременно шумят столетние черешчатые дубы и стелется ковыль. На одном и том же месте! Не рядом, но друг в друге. Вот что занимает меня.
А по поводу пчелы. Еще один маленький штришок. Ты напомнил стихотворение Цветкова, а мне вспомнился его друг Парщиков. Есть у него потрясающий образ, имеющий к нашему разговору самое прямое отношение: степь ворочается, как пчела без крыльев! Моя задача, как я ее пока определяю для себя, дать этой степи крылья. Не знаю, возможно ли это.
Продолжение следует...
Каменная Степь. Образ и реальность местности в диалоге литераторов. Часть первая