Баба Настя шумно вздохнула, убрала под платок прядь выбившихся седых волос.
– Ох, чую я неладное. Не будет добра от этого дела. Так ведь все-равно меня не слушаешь.
– Пойду, подышу немного, - Вика задумчиво посмотрела в окно на покосившийся забор заброшенного палисадника и жухлую траву. - Может, все - таки переедешь к нам?
Баба Настя махнула рукой.
– Иди, иди, подыши, глядишь, мозги проветрятся и передумаешь.
– Не, баб Насть, не передумаю. Я ради Бори на все готова, - поджала губы Вика, вспоминая его растерянный взгляд, когда рыжая Варька попросила донести тяжёлую сумку по лестнице, хотя сумка до этого болталась на одной ее руке.
– Ух, гадюка хитрая, - прошипела Вика, вытянув губы и, вышла на улицу.
Дом выглядел, как его хозяйка, старым, но крепким, пожившим свое, но еще не собиравшимся умирать. Он уже не стоял ровно, а будто опирался на свой фундамент – где сильнее, а где из последних сил.
Дом бабки Анисьи же хоть и казался намного живее и моложе за счет резных наличников, но смотрел из окон как-то неласково и пугающе.
Вдруг Вика увидела серого кота, который шустро юркнул под ворота дома бабки Анисьи, и через секунду три черные кошки выскочили оттуда же и разбежались в три разные стороны.
– Тьфу, тьфу, тьфу, – машинально переплюнула через левое плечо Вика и услышала, как ворота скрипнули.
– Заходи, чего шлындаешь зря, – махнула рукой бабка Анисья, натягивая платок с плеч на голову.
Вика улыбнулась и, опустив глаза, запрыгала как по минному полю, пытаясь не вляпаться в жижу грязи после дождей на проселочной дороге.
Перед входом в дом во дворе на лавке рядом с металлическими ведрами стояла полулитровая банка с мутным содержимым и небольшой пузырек, от которого сильно пахло валерьяной.
– Выпей, – бабка Анисья протянула Вике банку прямо на улице, – потом в дом зайдешь.
Холодное стекло обожгло губы жидким варевом так, что Вика чуть не потеряла равновесие. Бабка Анисья поддержала ее за руку и помогла войти в дом.
– Вот и хорошо, вот и хорошо, так вернее будет, – приговаривала бабка, и Вике теперь казалось, что она слышит только эхо знакомого голоса.
Голова налилась свинцом, ноги и руки почти не шевелились. Как завороженная Вика сидела перед зеркалом и иногда ощущала прикосновения холодных рук к лицу, к затылку, к вискам с обеих сторон, а иногда слышала, как эхом разливались обрывки бабкиных слов по комнате. Запах горелого молока становился все сильнее, и скоро Вике стало тяжело дышать. Она открывала рот, пытаясь сделать вдох, но вместо этого только вдыхала, как ей казалось горячий молочный пар, который не давал ее легким насыщения.
Наконец, Вика услышала слова целиком и вздрогнула, будто проснулась.
– Теперь возьмёшь банку, добавишь в тесто, спечешь пироги и угостишь соперницу. Пироги надо сготовить на убывающую луну и угостить в тот же вечер до заката солнца. И запомни, чтобы в эту ночь не происходило с тобой – не верь. Это нечисть над тобой куражится, радуется, что до света допущена. Накуражится, наиграется, а потом за дело примется. Все запомнила?
Вика кивнула, хотя не совсем понимала, что происходит, как пьяная вышла за порог дома с банкой в руках, и пошлепала по грязи, не разбирая дороги.
– Погоди, а микстуру то для своей бабы Насти забыла?! – Крикнула вслед бабка Анисья, но Вика ее не услышала. Чавканье кроссовок по серой жиже, мяуканье котов неподалеку и громовые раскаты, внезапно забухавшие рядом, поглотили все ее внимание.
Когда Вика открыла глаза, оказалась, что она лежит на высокой жесткой кровати бабы Насти. Рядом никого не было. Вика попробовала встать, спустила левую ногу вниз, но острая боль придавила тело.
– Ба - а- а, – протяжно позвала Вика.
– А, очухалась, – отозвалась баба Настя из кухни, – думала, неделю проспишь. Чуть меня не зашибла, когда в дверь ввалилась, как пьяная.
– Не помню, – Вика терла виски подушечками пальцев, – ничего не помню. Только трех черных котов, потом банку у бабки Анисьи. И все. Остальное как в тумане.
– Ну а что ж, – сморщила лоб баба Настя, – дурное дело, оно не хитрое. Я тебя предупреждала.
Вика закинула ногу обратно на кровать и отвернулась к стене. Часы тикали в каждую клеточку ее головы, вызывая сильную боль. Хотелось только спать и не чувствовать хворь, но анальгин не помог, а других таблеток в доме не было. К вечеру полегчало.
– Ба, я, пожалуй, поеду на последней электричке, – попыталась улыбнуться Вика, – а то завтра на учебу рано вставать, да и дел еще много. У тебя есть пакет поприличней банку положить?
– Езжай, езжай, грустно кивнула в ответ баба Настя и полезла в старый комод, где лежали несколько разноцветных смятых пакетов. – Голова-то прошла? Ты там не забывай бабку–то, и матери привет передавай от меня.
– Конечно, не забуду, бабуль, – обняла ее Вика.
– А если совсем худо будет, то приезжай сразу. У Анисьи помощи попросить можно, а то знаешь, темные дела незнамо с какого боку вылезти могут, да так, что ни один батюшка потом не отмолит.
– Не переживай за меня, все будет хорошо, и береги себя, – крикнула на прощание Вика, торопливо семеня в кроссовках с прилипшей к подошве грязью.
– Ну, ну, с Богом, – окрестила ее вслед баба Настя и вернулась в комнату. – Прибежит обратно скоро, точно прибежит, да к Анисье в ноги кинется.