Погребение княжеского коня - это не просто уникальный случай в русской истории, а часть древнерусской поэзии. Два поэтических отрывка летописной статьи 1149 года о битве под Луцком, в которой молодой князь Андрей совершил свой подвиг, посвящены его героическому скакуну.
Конь на солнечном пути
У славян конь был связан с солнечным культом и известен на восточнославянской территории как спутник солнца ещё с сарматских времён, что в свою очередь было связано с культом погребения и мотивом солнечного пути усопшего. Коней славяне изображали на идолах и содержали при языческих храмах.
В скандинавской культуре конь также был связан с погребальными обрядами, а череп коня обладал способностью нанести вред людям, против которых направлялся нид, специальное поэтическое проклятье.
Видимо, эти славянские и скандинавские традиции отразились на сюжете о гибели князя Олега Вещего. По преданию, волхвы предсказали, что он примет смерть от собственного коня. По ранней версии рассказа, Олег приказал убить своего любимца и скормить птицам и зверям, а в скандинавском тексте - и вовсе принёс его в жертву, похоронив в каменном кургане.
Но во всех версиях предания герой, оказавшись много лет спустя на месте захоронения своего любимца, всё же погибает от укуса змея, выползшего из конского черепа.
Историки отмечают именно скандинавский мотив принесения коня героя в жертву, который стёрся в русском летописном тексте. Славяне часто приносили лошадей в качестве жертв богам ещё в антский период (VI-VII века), а также закладывали в основания новых домов как строительную жертву в Древней Руси.
Но мы, как и многие археологи, должны обратить внимание на мотив захоронения коня в кургане, который присутствует в скандинавской саге. В Древней Руси IX-XI веков кони приносились в жертву на могилах или кенотафах усопших.
У нас есть описание приношения коня в жертву у русов при погребении в ладье, сделанное в 922 году арабским дипломатом Ибн-Фадланом. Он посетил Волжскую Булгарию и лично присутствовал на похоронах знатного руса из числа современников князя Олега:
"Потом взяли двух лошадей и гоняли их обеих, пока они обе не вспотели. Потом (они) разрезали их обеих мечом и бросили их мясо в корабле".
Судя по всему, кони должны были быстро домчать похороненного руса и его любимую рабыню в "зелёный сад" (языческий рай).
В своё время археолог Анатолий Кирпичников провёл анализ четырёх сотен древнерусских захоронений IX - XIII вв. с остатками коня и частями сбруи (основная масса - IX - начало XI вв.). Очень интересно, что почти все погребения дружинников IX-X вв., найденные в Киеве, содержали остатки коней и упряжи.
Таким образом, элита в Древней Руси верила в тесную связь коня и смерти, что отразилось на древнерусской поэтической традиции.
Князь - конунг - конь
В неменьшей степени конь был связан в древнерусской культуре и с княжеской властью.
У славян он был символом побед над врагами, побед над тёмными силами.
Князья в ранних славянских государствах IX века занимались разведением табунов. В Древней Руси конное войско сформировалось ко времени Святослава. Юный князь восседает на коне уже в самой первой своей битве 945 года.
Как мы установили, летопись и былины указывают также на конный поход князя Олега на Смоленск. Этот мотив также возник при Святославе. Конь в нём выступает символом завоевательной политики Олега, которая его, собственно, и погубила.
Связь коня и власти правителя имеет давнюю германскую историю в лице англосаксонских первоправителей Хенгиста ("Жеребца") и Хорсы ("Лошади"), чьи имена составляют аллитерационную и смысловую пару и встречаются в древнегерманской поэзии уже к VIII веку.
В русской же поэзии связь с конём могла возникнуть из аллитерации слов князь и конь. Более того, в песни о вещем Олеге X века может быть зашифровано и скандинавское слово конунг, обыгранное через словосочетание "конь его".
Получается, что конь - это поэтический двойник Олега, как в легенде о третьей мести древлянам двойниками Ольги и Игоря являются голуби и воробьи, с помощью которых княгиня сожгла столицу мятежников.
В поэтическом отрывке из песни о вещем Олеге второй половины X века, где присутствует созвучие слов конь и князь, имеется ещё и удивительное звукоподражание в цитате Олега: в словах "николи же всяду на конь, ни вижю его боле того" мы слышим цокот конских копыт о камень.
Речь Олега звучит как цокот копыт его любимого коня, обречённого на принесение в жертву. Через это, сделанное дважды, уподобление коня и князя гениальный автор пытается показать, что судьба Олега предрешена как и судьба его коня, которого он сам приказал отдать на съедение птицам и зверям.
Не случайно поэтический язык "Слова о полку Игореве" связывает гибель князей в битве на Нежатиной Ниве в 1078 году с конями. На Канину (конину) автор стелет смертное покрывало для молодого князя Бориса, а упоминание отца князя Святополка рифмуется со словом "иноходцы" (особая порода венгерских лошадей). Мы также установили, что автор отрывка про Бориса, видимо, связан с родом киевских бояр Бориславичей, к которым был близок и автор истории 1149 года.
Но в истории о подвиге Андрея Боголюбского под Луцком в 1149 году погибнуть было суждено не князю, а его коню. И в этом суть.
Раны коня Андрея Боголюбского
Итак, молодой князь Андрей, прибывший в 1149 году в составе союзного войска своего отца для сражения с коалицией противостоящих им князей, решительно бросается в бой под стены города Луцка, не дожидаясь подхода основных сил. Даже дружина Андрея не поспевает за ним - в гуще врагов оказывается князь и всего пара его отроков, один из которых сразу погибает.
Андрей, видя своё бедственное положение, мысленно восклицает, что ему уготована гибель, подобная смерти князя Изяслава Ярославича в битве на Нежатиной Ниве, где сошлись две коалиции князей XI века. Именно тело Изяслава "лелеяли" в "Слове о полку Игореве" на конях-иноходцах.
Уверенность в скорой гибели была связана с тем, что чуть ранее Андрей столкнулся с необъяснимым "пополохом" в своём войске, который предвещал беду. Как мы установили, вероятно, речь в летописи идёт о небесном явлении, истолкованном дружиной князя как злое предзнаменование, а церковью как знамение неопределённой воли Бога.
Андрей обращается с молитвой к небесам и избегает смерти. Какой-то немецкий воин пытался просунуть рогатину, чтобы убить князя, но тот оказался неуязвим. Все раны от копий врагов достались коню Андрея.
Из всего поэтического описания происходящего в тексте сохранилось всего три строчки. Конь принимает три удара копий, что выдаёт эпичность происходящего и поэтичность описания. Сравнение шквала камней с дождём подтверждает нашу догадку о поэтическом характере отрывка.
Это почти былинный слог с длинной строчкой, похожей на формат отрывков из произведения о морском походе на Византию 1043 года и о посольстве древлян к княгине Ольге. Однако, в отрывке 1149 года автор, туго заплетая множественные аллитерации, всё же распределяет аллитерационные пары, располагая одну в первой части строки, а вторую - во второй, не выделяя чётко при этом паузами коротких строк (колонов): бо бѣ, копьєма конь, третьимъ передни, лукъ сѣделнъıи, города акъı, каменьє на нь .
Эта такая странная смесь строгого византийско-болгарского формата 12-сложного стиха IX-X веков и свободной аллитерации длинных строк, которую можно отметить в "Слове о полку Игореве". Строки при этом имеют по 14-16 слогов (и это не рекорд, например, для "Слова").
Но вернёмся к сюжету.
Итак, от полученных ран конь князя, спасая хозяина, умирает.
Заместительная жертва
В тексте статьи 1149 года сказано, что погиб один из княжеских "отроков", что может быть связано с первоначальным сюжетным мотивом "жалобы" дружины на "пополох". Отроки отговаривали князя от проявления необдуманной храбрости из-за "злого знамения". И в результате быстрого натиска князя под стены Луцка один из его дружинников расстаётся с жизнью.
Предсказание сбылось, но не для князя, а для отрока.
Этот элемент, возможно, является отсылкой к летописной версии гибели отрока князя Бориса Владимировича по имени Георгий, который погиб защищая молившегося князя от убийц. Георгий как бы замещает в летописном рассказе Бориса, убийц к которому подослал его родной брат.
Ссылка на житие святого Бориса - это обычное явление в русских текстах, в частности, в повести об убийстве князя Андрея, которую мы рассмотрим в отдельном очерке. Андрей, таким образом, уподобляется первому русскому святому, становясь объектом божественной воли. Но в этот раз Бог сохраняет жизнь русского князя в междоусобной войне.
Второй заместительной жертвой оказывается любимый конь Андрея Юрьевича. Именно он принимает удары копий, которые причитались ездоку. Это тоже отсылка к житию Бориса: напомним, что и святой Борис, согласно летописи, был убит копьями. Таким образом, конь, выступая поэтическим двойником князя, берёт на себя весь негатив злого небесного явления (как воспринимали всполох в небе язычники).
Два копья, которыми конь Андрея был "ят" (то есть "взят") также указывают на братоубийство: так князя Ярополка подняли на мечи два варяга в междоусобной войне с Владимиром в конце X века, а позже таких же два варяга добивают святого Бориса.
Напомним, что по данным Татищева, перед своей гибелью от коня князь Олег также как и Андрей видел небесное знамение - комету или всполохи северного сияния, а на календаре был некий "злой" год. Так что поэтически Андрей уподобляется ещё и князю Олегу. Но, по заветам игумена Феодосия, автор производит обратное уподобление. Оно должно было создавать у слушателя или читателя впечатление торжества христианства над язычеством.
О поэтической связи гибели коня Андрея с образом Олега Вещего говорит следующий стихотворный отрывок.
Похороны коня князя Андрея
По сюжету, израненный княжеский конь выносит из гущи врагов своего наездника - князя Андрея - спасая тем самым ему жизнь. И только после исполнения воли Бога княжеский конь умирает. Об этом говорит очень сложный поэтический отрывок.
Очень сложно воспринять этот отрывок как поэтический, так как автор расставил по-разному паузы в разных его строчках и весьма произвольно распределил по ним аллитерации и рифмы.
В первой строке две коротких строчки, в каждой из которых по аллитерационной паре: "конь - его" и "язвен - вельми". Во второй строчке аллитерация ес/ос/ас создаёт волнообразный эффект, а пауза стоит в конце, отделяя слово "умре". В третьей строке - две паузы, которые выделяют деепричастный оборот, а аллитерационные пары разбиты на начало и на конец строки: "он же - жалуя", "конмоньства его", при этом они соединяются аллитерацией "он - комоньства". В последней строчке есть аллитерация "погрести - надо Стырем", которая является имяславием для названия реки.
Поэтическая целостность отрывка держится на межстрочных аллитерациях и рифмах: "его - своего - его", "умре - повеле", "велми - Стыремъ", "язвен - своего", "комоньства - погрести", "повеле - погрести". Очень интересным является созвучие "унес/инас/оньс", чья функция нам пока не понятна.
В киевской летописи XII века ничего не говорится о том, как похоронен конь Андрея Боголюбского. В Никоновской же летописи XVI века сказано:
"Он же (Андрей - ДП) тече, забыв своя язвы, к коню, и прослезися над ним... и повеле розкопати землю, и встави тамо струб, и ту погребе коня своего".
Это сообщение иллюстрируется в Лицевом своде соответствующей миниатюрой, которая отсутствует в Радзивилловской летописи.
Если элемент "жаления" коня со слезами может восходить к киевскому тексту, то про сруб, который был сделан для устроения могилы - это оригинальные сведения московского летописца. Интересно, что оба мотива не противоречат древнерусской языческой традиции.
Элемент жаления был широко распространён в погребальной обрядности Древней Руси. В "Слове о полку Игореве" даже упомянут мифологический персонаж Желя (Жля), которая действует в паре с Карной, и вместе они могут быть сопоставлены со скандинавскими валькириями, собирающими погибших в битве воинов.
За нимъ кликну Карна,
И Жля поскочи
по Руской земли,
смагу людемъ мычючи
въ пламяне розе.
В этой паре именно Желя скачет по Русской земле, разжигая погребальные костры. Вероятно, она скачет на коне, что сближает её образ с ролью коня в языческом погребении и жалении.
Жаление коня упоминается и в легенде о смерти князя Олега в версии Устюжской летописи, которую мы считаем первичной по отношению к версии "Повести временных лет".
"И слес с коня своего, хотя взяти главу коня своего сухую кость, и лобзат ю, понеж зжались по коне своем".
Кроме того, в строчках песни о вещем Олеге встречаются аллитерации на имя Жели, что может указывать на некую её роль в истории Олега.
Получается, что князь Андрей вновь уподобляется Олегу в формате "перевёртыша". Олег на могиле своего коня погибает согласно предсказанию "от коня", а Андрей спасается вопреки злому знамению и устраивает могилу для своего коня-спасителя.
В этой связи не выглядит странным и упоминаемый московским летописцем сруб в могиле коня. Можно даже предположить, что над могилой был насыпан небольшой языческий курган, подобно кургану из скандинавской версии истории "смерти от коня". В любом случае это не было простым захоронением животного.
О необычных свойствах могилы коня можно судить по завершающим строкам истории участия Андрея в битве под Луцком.
Конь и река. "Комоньство его"
Для могилы своего скакуна Андрей выбрал высокий берег реки Стырь. Летописец сообщает:
"Ту стоӕщи[мъ] же имъ ѡколо города и не дадущимъ ни водъı почерети за 3 недѣли"
Слово "ту", которое отсутствует в Ипатьевском списке, но есть в Лаврентьевской летописи (присоединённое к фразе про Стырь), указывает на то, что Андрей похоронил своего коня на территории между городом и рекой, которую контролировали осаждавшие. Осаждённые в Луцке соперники не могли несколько недель выйти к реке, чтобы пополнить запасы воды.
Связь коня и выхода к реке встречается в "Повести временных лет" под 969 годом. В этой летописной статье рассказывается об осаде Киева печенегами в то время, пока князь Святослав был в Болгарии.
"И не бѧше лзѣ конѧ напоити на Лыбеди - печенѣзи".
В этой фразе, как мы уже отмечали в очерке о сказании про князя Кия, имеются признаки поэтического источника с полянским диалектом автора, в котором имелся звенящий звук "дз", который образовывал аллитерацию "бѧше лзѣ - Лыбед[з]и". В этой фразе есть и "гугнение" - "конѧ напоити на".
Похоже, что и у фразы про "черпание воды" в 1149 году тоже был поэтический источник, о чём говорит эпическое число три по отношению к числу недель, за которые враг не мог "почерети (почрети)" воды в реке. Вероятно слова "три" и "почрети" подобраны в тексте по соображениям аллитерационной их связи.
Конь как символ осады встречается ещё и в рассказе 972 года, когда князь Святослав зимовал в Белобережье, не имея возможности из-за присутствия печенегов добраться до Киева.
"И ста зимовати в Бѣлобережьи, и не бѣ оу нихъ брашна оуже, и бѣ гладъ великъ, ӕко по полугрıвнѣ глава конѧча".
Войны Святослава должны были питаться собственными конями так, что конская голова стоила половину гривны. Упоминание "головы конячьей" может отсылать нас к истории о смерти князя Олега.
Таким образом, Андрей в истории 1149 года вновь противопоставляется своим языческим предшественникам как удачливый христианский князь-воитель, на стороне которого Бог и святые.
Автор смешивает языческий и христианский символизм. Могила на берегу реки, которую защищает войско - это параллель священных княжеских могил: Ольговой могилы в Киеве, Чёрной могилы - в Чернигове, могилы князя Галича - в Галиче. Таким образом, конь Андрея как поэтический двойник князя замещает его не только в смерти, но и после неё.
Могила коня Андрея могла быть своего рода местом силы и княжеской власти над Луцком, если бы потомки князя закрепились в городе. Но, что точно, она была символом контроля над рекой. Это для древнерусской поэзии было очень важным набором символов благополучия, которое существовало благодаря власти князя над водной стихией.
Связь жертвенных животных с охранной функцией на речном (у балтийских славян - на морском) берегу известна в Поднепровье уже в VIII-X веках.
В стихах говорится о "комоньстве" скакуна Андрея. Это весьма высокопарный термин наподобие "княжества", "царства", "богатства" (от слова Бог), обозначающий нечто принадлежащее коню (жизнь, храбрость, верность). Возможно, этим словом обозначалась и особая сверхъестественная сущность коня, которой он наделялся в язычестве.
Интересно, что речной символизм также отразится в постройке Андреем великолепного храма Покрова на Нерли в его северо-восточной резиденции уже в период могущества князя. Это вновь связывает описание событий под Луцком с церковной практикой Владимирской земли 1160-х годов, о которой мы писали в прошлом очерке.
Но, вероятно, поэтическое произведение о подвиге Андрея под Луцком существовало уже в 1150-е годы, то есть было написано вскоре после событий 1149 года.
Об этом говорит одна любопытная миниатюра из Радзивилловского списка.
Хула на хвалу
В летописной статье 1151 года рассказывается об очередном туре борьбы двух коалиций князей - о грандиозной кампании под Киевом и Белгородом, в которой Юрий Долгорукий и его сыновья потерпели поражение от князя Изяслава. Действия Андрея и его союзников вновь описываются весьма поэтично с повторением строк, описывающих битву под Луцком.
Андрей, будучи старшим в войске отца, занимался "нарядом" полков у реки Рут и воззваниями укреплял их на битву ("много имъ молвивъ").
"Андрѣи же Дюргевичь възмѧ копье и ѣха на передъ, и съѣхасѧ переже всихъ, и изломи копье свое. Тогда же бодоша конь под нимъ в ноздри и, конь же нача(ть) соватися под нимъ, и шеломъ спаде с него (с него слетѣ ) и щитъ на немъ ѡторгоша (ѿторже). Бж҃ьемъ заступлениемъ и млт҃вою родитель своихъ схраненъ бѣ без вреда (раны)".
Интересно, что данное описание подходит под одну из миниатюр Радзивилловской летописи, которая описывает битву под Луцком. На ней воин ранит коня Андрея в ноздою.
Из анализа статьи 1151 (1152) года можно сказать, что её писали летописцы и песнотворцы, уже знавшие стихи о битве под Луцком. А художник, иллюстрирующий подвиг Андрея под Луцком, напротив, переставил в луцкий текст миниатюру о событиях под Киевом, которая напоминала о последующем фиаско заносчивого князя.
Под Киевом раненый конь Андрея повёл себя не так храбро, как конь, похороненный под Луцком: из-за его буйства с князя слетел шлем и оторвался щит. Андрею и его союзникам пришлось бежать, многие из воинов погибли в грязи реки Рут ("много дружинъı потопе в Руту").
На этот раз и конь, и река оказались не во власти Андрея и его отца, а оказались на стороне Изяслава, которого ждал царский триумф. Видимо, описание фиаско Андрея и миниатюра, описывающая его, принадлежат придворным историкам именно этого великого киевского князя.
Таким образом, обе точки зрения на храбрость и сверхъестественные свойства князя и его коня отражены в киевской летописи середины XII века, на страницах которой соревновались в поэтичности описаний летописцы и песнотворцы противоборствующих князей, также как на поле брани соревновались в удали сами князья.
Разнообразие поэтических форм в рамках всего лишь одной летописной статьи с одной стороны говорит о том, что придворная поэзия в XII веке достигла на Руси своего расцвета, но с другой - сигнализирует об особенностях использования поэзии. Авторы стихов XII века не придерживались единообразия в размере и форме разных отрывков, используя их как украшение основного текста.
Именно так будет формироваться и текст знаменитого "Слова о полку Игореве", где соединятся самые разные по стилистике, форме и метру отрывки. Произведение о молодом князе Андрее, безусловно, является в этом смысле непосредственным предшественником "Слова".
Оставайтесь на канале. У нас ещё много интересных открытий.
#история России #Древняя Русь #поэзия #Андрей Боголюбский #летописи #кони #военная история #славянское язычество