Все события и персонажи вымышлены, все совпадения случайны
Есть у Игоря Моисеевича закадычный друг Юрий Альбертыч Котин. Очень интересный и творческий человек. По образованию художник, даже окончил художественное училище.
Всю жизнь Альбертыч пытается заниматься бизнесом: то выдумает, как картошку по частям сажать и получать баснословный урожай, то затеется рыбу в бочках разводить, то изобретёт ещё что-нибудь инновационное. Идей — десятки. Правда, из-за своих постоянных творческих порывов Альбертыч постоянно находится в ж-пе. Не получается дожать проект и нормально заработать. Так и перебивается с жигулёвского на жигулёвское, хотя это и не худший вариант.
Альбертыч незлобивый и хороший парень, если вообще в наше время можно быть хорошим. Был бы 1917 год, он точно оказался бы на передовой — в кожаной куртке, с листовками в руках и пылкими речами на устах топил бы на митинге за всё хорошее против всего плохого. Мир — мирянам, земля — землянам, вода — водяным, порты — портным. Однако судьба закинула его в наше «скучное время»…..
Жить бы ему, как Хемингуэю, на острове, рисовать бы, а он обретается между Воронежем и Москвой: сколотил банду работников по бетону и заливает полы. Ему даже доверили делать что-то в московском метро, и он таки сделал, но его киданули с оплатой. А Альбертыч не унывает, и что-то постоянно мастерит и конструирует. В уме. Стартапер.
Бухали как-то Игорь Моисеевич с Юрием Альбертычем пиво. Оба как нарочно угодили в очередную плохую ситуацию и думали, где взять денег. И вдруг — эврика! У Сергея оказался вполне богатый дядя Михалыч. Не Лужков, но на безрыбье... Как потом выяснилось, дядя носил кличку Босс.
Вначале всё сложилось великолепным образом: через пару дней дядя, подготовленный Альбертычем, принял Игоря Моисеевича у себя в офисе.
Войдя в кабинет Сергея Михалыча, Бурштейн подумал, что попал в церковь. В красном углу висела большая икона, и рядом висели иконы, по бокам висели иконы, а между ними висели ещё иконы, но поменьше. Странно, но на потолке икон не было. Хотя дядька Альбертыча был в кофте, а не церковном облачении, захотелось как-то сразу перекреститься или того хуже уйти. Но очень уж были нужны деньги.
Мысленно осенив себя крестным знамением, Игорь Моисеевич остался. И это была судьба! Дальше всё развивалось как в сказке, точнее, в классическом анекдоте.
Приходит мужик к еврею-ростовщику.
— Займи рубль до нового урожая!
— Сколько отдашь? — спрашивает ростовщик.
— Два отдам...
— Что в залог оставишь?
— Вот топор есть... — говорит мужик.
— Ну, так уж и быть, давай!
Мужик отдаёт топор, забирает рубль и счастливый выходит.
И тут его догоняет ростовщик:
— Слышь, мужик! Тебе ведь трудно будет отдать сразу два рубля. Поэтому, раз уж я сегодня такой добрый, можешь рубль отдать уже сейчас...
Мужик радостно соглашается и отдаёт рубль. Отходит в сторону, чешет репу и говорит:
— Вот, блин! Ни рубля... Ни топора... Да ещё и сверху рубль должен...
Юрий Михайлович оказался дядей самых честных правил: с родственным энтузиазмом отнёсся к другу племянника и самоотверженно вызвался ссудить ему денег.
Игорь Моисеевич ухватился за этот шанс, ведь финансовая жопа, в которую он угодил, была не просто жопой, а Царь-жопой. Своим акульим нюхом Михалыч отлично прочуял обстоятельства Бурштейна. Если разговор начинался с того, что Игорь возьмёт на год десять миллионов под двадцать процентов, то к концу трёхчасовой беседы Бурштейн с удивлением и даже восхищением оказался перед кардинально другими вводными: берёт восемь, расписывается за десять и процент платит с десяти. За срочность, за царя и Отечество, на помощь нуждающимся...
В тот судьбоносный момент Игорю Моисеевичу казались чудесными даже такие условия — чтобы не погибнуть от рук добрых партнеров, надо было брать. Более того, Бурштейн испытывал и испытывает к Михалычу неизменную благодарность, ведь если бы тогда не взял, вряд ли бы выкрутился.
Продолжение можно прочитать здесь.
