Чтобы что-то понять, надо это разрушить. Начитавшись Чарльза Буковски и Хантера Томпсона, я много лет только и делал, что разрушал сознание. На этом пути бывало всякое, но на плаву я кое-как оставался. Война же меня окончательно добила, я рисковал не выбраться из той каши, в которую превратился. Пришлось привести себя в порядок и отказаться от алкоголя. В первую же трезвую ночь явились удивительные сны. Мало того, что мир в них был без острых углов, но и я сам стал мягче, все качества моего характера проступили с иной интенсивностью. Меня ничто не выводило из себя. Мысли были плавными и точными. Цветок сознания пылал полнотой и счастьем. Остальные люди в том сне были такими же. Между нами исчезло недопонимание, общение было искренним и приятным. Меня окружала несусветная комбинация знакомых, среди которых нашлась даже одна белорусская поэтка. В реале у нас с ней были натянутые отношения, поскольку она вожделела славы и путала искусство с инфоповодом, но во сне была ее лучшая версия. Мы сразу нашли общий язык, и не отлипали друг от друга до тех пор, пока я не проснулся. За ночь сна мы посетили на самолете несколько стран, сменили с пяток гостиниц и дюжину баров, и всюду нас окружали прекрасные люди. Подробности расплывались, но то, что осталось, впечатляло. На работе я думал только о своем сне. Его теплый уют и мое мягкое спокойствие мерещились в беспросветной усталости и злобе мира. Хотелось уползти от всего, забраться под одеяло и снова укутаться в сон, и жалко было, что он мог больше не повториться. Сны ненадежны, я не ждал ничего от ночи. Хорошо было не бежать за пивом перед закрытием магазина, а лечь и с удовольствием заснуть. Сон вернулся сразу же, с того же места. Поэтка ждала меня, сидя на диване, и чтобы разогнать скуку, писала что-то в блокноте. При моем возвращении взяла меня за руку и не отпускала, словно чтобы я больше не оставлял ее так надолго. Мы пошли с ней по вечернему холмистому парку, наслаждаясь неторопливой беседой на фоне открывшейся панорамы, укутанной в мягкий искусственный свет. Беседа шла не словами, а некими интенциями, мы понимали друг друга с их помощью. Было тепло и безветренно, даже безвоздушно. Я хотел переспать с поэткой, и она тоже хотела — так тянутся друг к другу души, стоящие на пороге влюбленности. Но самое главное, что спать было не обязательно, нам достаточно было только хотеть этого. Всегда находились дела важнее — то надо было идти в гости к другу, вернувшемуся из путешествия, то ехать на другой конец того безымянного города на условном трамвае, имевшем черты автобуса и маршрутки, где в промышленном районе в небольшом баре проходили поэтические чтения для рабочих карусельного завода. У поэтки было много друзей, и мы постоянно участвовали в посиделках. В том мире все стояли на пороге влюбленности, и на вечеринках я условился переспать со многими девушками, но дальше согласия дело ни разу не пошло. Было хорошо и так. Это желание тоже проявляло себя с меньшей интенсивностью и нужно было лишь для того, чтобы скреплять сердца. Сон за сном я врастал в огромную новую социальную сеть, и сделался намного больше своим для этих людей, чем когда-любо был для бывших собутыльников, обидевшихся на меня, когда я бросил пить. Им казалось, что наш круг был дружен и тесен, а на самом деле он в миниатюре копировал образец царившего в обществе тотального крысятничества. Работа выжимала из меня сок и оставляла жалкие крохи на существование, приятели тратили жизнь на то, чтобы перевернуть свое положение и стать вместо кидаемых кидалами. Во сне люди не затыкали мне рот, не искали обид и ничего не строили из себя, чтобы произвести ложное впечатление. Многие имели прототип, помимо поэтки я встречал других знакомых в том альтернативном городе, и все они были лучшими проявлениями себя. Вопрос, встречался ли я на самом деле с аватарами спящих людей, как в MMORPG, или все они были порождениями моего мозга? Во сне не было ярких, выжигающих сознание эмоций, зато и не было того зла, с обилием которого мы столкнулись в последние годы, и под грузом которого в иные минуты было невыносимо жить. Потому я предпочитал сон реальности, и перебрался бы в него насовсем, будь моя воля, но приходилось просыпаться, кормить свое тело, ходить на работу, оплачивать жилье, участвовать в быту семьи, и заниматься кучей других обязанностей, ни одна из которых больше не имела для меня смысла. Этот сомнамбулический скрипт отторгался моей раздвоившейся душой. Единственное, чего я хотел — как можно больше спать, и если после работы мог лечь раньше, сославшись на усталость, то по выходным мне не давали валяться в постели до обеда — родные не знали, что я вливался в другую, намного большую семью, и по-прежнему полагали, что имеют право на мое участие. Организм тоже был на их стороне — довольно быстро он выспался с запасом и стал мучить меня бессонницей. Я бы принимал снотворное, но боялся навредить сновидению. Жизнь в нем была похожа на ровное счастливое свечение внутри защищенного от всех невзгод плода. Люди не испытывали замкнутости или одинчоества, потому никому не нужен был алкоголь, чтобы растворять эти узы. Дополнением к чуду служило солнце — всегда одинаково теплое и нежно ласкающее никогда не грубевшую под его мягкими лучами кожу. Свет ровно лился в безветреном отсутствии воздуха, словно само пространство всегда немного светилось от тихого счастья. Мы часто сидели на пляже, прямо на прохладном песке, глядели на беззвучный прибой и наслаждались лучами. Я мог видеть их закрытыми глазами, я вообще все мог видеть с закрытыми глазами — это был особенный свет, и его загадка не откроется никакой физике. А сновидческой ночью, наступавшей быстро, без всяких сумерек, будто кто-то переключал рубильник — неизменно теплой ночью начала лета — мы облепляли какую-нибудь скамейку в сквере с прекрасными видами — холмами или влажными рощами вокруг — брали гитару и пели песни без музыки и слов, мелодии в них тоже были интенциональные. В городе не было ни мусора, ни собачьего дерьма, вообще не было домашних животных, чтобы браться дерьму — все они были дикими и жили в своих природных ареалах, о чем мы иногда могли догадаться по пролетавшей птице или далеким визгам отдаленного пса. Сон был не только не таким интенсивным, как реал, но и иначе пригнанным. Животные тоже обладали неким согласием и соборным счастьем. Мы ездили на природу — она ломилась от красоты, и транспорт легко ее пересекал. Встречали важного аиста, чванливого зубра, мудрую сову в блеске темной листвы и глупого дятла на высокой сосне. Нас не трогал грузный кабан, игнорировал волк и пропускала медведица. Их сытость была непоколебима, впрочем, как и наша. Мы могли есть плоды на пикнике, но то был скорее ритуальный акт в память о другой жизни — в питании не было неоходимости на том острове счастья. Воду мы пили для прохлады, не нужно было утолять никакой жажды, потому что ее не существовало. Стоит ли говорить об испражнениях — я мог, если хотел, выдавить из себя что-то, экскремент все равно появлялся, такой же легкий и сонный, как и вся материя вокруг, но я легко обходился без этой грязной рудиментарной процедуры. Мою маму в том мире звали Свобода — там это было распространенное женское имя из трех слогов, вроде “Тамара” или “Лариса” — она была стройная и молодая, и ласково-веселая, как в лучшие дни моего детства. Ее дом находился в конце белого, как молоко, бульвара — “млечного пути”, по которому мы так любили прогуливаться, неторопливо обмениваясь интенциями, перед тем как зайти к ней в гости. Подолгу мы сидели у нее на кухне, выключив свет, и глядели на звезды в большое окно. Мы никогда между собой не обсуждали, что живем в раю, хотя, кажется, все это сознавали. И если бы не было второго мира, я бы совсем не тревожился, но его наличие не могло не влиять на происходящее. Иногда мне на глаза попадался предмет, имеющий отражение в реале, и я невольно вспоминал. Поэтка сказала, что носит на шее “гланды” — специальный кожаный ремешок, позволяющий не вспоминать о бодрствовании. Там можно сойти с ума от насилия, оно даже сюда вываливалось, и она надела, чтобы не иметь с ним ничего общего. Во мне засела тень негатива, похожая на испуганного зайца, поэтому мне тоже нужно надеть, чтобы окончательно порвать с прошлым. А тот второй? Перестанет видеть сны. Но и тебе не придется больше просыпаться. Сентиментальность ни к чему в подобных вопросах. Она держала гланды за один конец и протягивала мне, а второй раскачивался как змеиная головка. Запутавшись в парашюте уютной логики сна легко было сказать будь что будет и распрощаться с тем вторым, но меня грызла совесть. Кто о нем позаботится, если не будет меня? Все равно, что не досмотреть фильм, хоть и не очень интересный, но крайне важный, как единственный фильм в тюремной камере. Что будет с моей семьей? Там целое множество взаимопересекаемых фильмов, в том мире. Да и мы всего лишь отражения, как можно отказаться от оригинала? Сон вложен в бодрствование по принципу холархии, и хоть обладает независимой целостностью, для полноты счастья нужно совместить их, а не разъединить. Наверное, потому ты там такая невыносимая, сказал я поэтке. Совсем не видишь сны. Давай лучше сними гланды, а я потом проснусь и там поговорю с тобой. Она засмеялась, словно я сказал глупость, и обняла ладонями шею, в непроизвольном защитном жесте. Я поцеловал ее и повалил на песок, и мы впервые занялись любовью, мягкой и сонной, как теплый фруктовый йогурт, стоявший на окне. Она была отзывчива и нежна, и мы долго дарили друг другу удовольствие, не такое интенсивное, как настоящий секс, но равномерное и обоюдное, словно горели вместе в разбавленном водой сладком огне. После чего я снял с ее шеи ремешок и выбросил в протекавшую в парке реку. Гланды были живыми и кувыркались в безвоздухе, пока падали, а упав в воду, угрем поплыли против течения. Мне очень тревожно, сказала она. Это потому что ты долго не сообщалась сама с собой, ответил я. Теперь же у той тебя многие проблемы уйдут, надо так сделать со всеми. И, взявшись за руки, мы пошли на одну из пирушек, где наши влюбленные друзья и подруги близко сидели тесным кругом, слившись в сложносочиненной интенции. Я притянул к себе ближайшую девушку и разделил с ней йогурт любви, после чего снял с нее гланды и бросил в камин. Ремешок скорчился в последнем сопротивлении, и девушка зарыдала. Та, вторая она жила в крайне разворошенном состоянии и принимала медикаменты для лечения ментального здоровья. Ей было не только жалко себя, но и стыдно оттого, что лучшая ее часть трусливо отрезала ей сон на долгие годы. Поэтка занимала рты мужчин и женщин долгими поцелуями, наощупь пробиралась к шеям и снимала гланды, словно налог. В ее руке скопился пучок ремешков, шевелящих пряжками и ловчащих вырваться, она один за другим бросала их в огонь, заклиная обездоленные души найти себе дом. Бодрствующим оригиналам всех носящих гланды людей не хватало ракурсов, без гланд же мысли свободно входили в пропущенные участки спектра, как пирамидки в детский сортер. Признав ответственность за будущее, мы разделились и пошли скитаться по ландшафту сна, словно члены революционной организации, обращая всех, кого встречали, в общую правду. Проснувшись, на работе, улицах родного города я смотрел в глаза – были те, кому мы помогли? Я обещал поэтке связаться с ней, но общественные проявления ее жизни не позволяли понять, то ли она продолжает ехать на старом моторе, то ли очередная моя духовная добыча обернулась последним углом иллюзий все той же стеклянной звезды. В результате наших действий люди во сне словно растворялись в самой его ткани, их становилось все меньше. Мы бродили с поэткой по безлюдным улицам и паркам в окружении роскошных деревьев и мягкого как облако тумана и за всю ночь могли не встретить ни души. Потом и поэтка куда-то делась, да так незаметно, что этот факт не обрел для меня значения. Я как ни в чем ни бывало бродил по сну, словно одержимый целью, которую я начисто забыл, как бродят иногда животные по большому городу. Слишком уж ни на что не похоже было все вокруг. Потом же вообще не стало никакого сновидческого материала, ни для поворота, ни для продолжения. Сон превратился в статическую картинку. Я оставался в какой-то старой квартире, в которую нечаянно забрел, и, растворяясь в кресле, продолжал смотреть. На стул, на стол, на ковер на полу. Не происходило абсолютно никакого движения. Я смотрел на эту картину, испытывая нарастающее разочарование и понял, что так теперь будет всегда. Потом я заставил себя проснуться и наполнил ванну кипятком.
2022