Двенадцать лет, как мамы нет. Двенадцать… сегодня…
Помню, первую весну без мамы. Как вышла я из своей общаги, в которой жила на Тайнинской; вышла, чтобы пойти на работу, и увидела весну – настоящее первое весеннее солнце и капель. Увидела, услышала. Крупные громкие капли, с веток на асфальт, на шуршащие прошлогодние листья. Весёлые ручейки, бегущие по дороге. И защемило сердце… так сильно, что я это физически почувствовала. Мысль, как игла, воткнулась в голову, и повернулась там ещё. Острая, жгучая мысль: «А мама уже не увидит… у мамы не будет больше ни одной весны. Никогда». А я с матерью-то и близка не была. И вопросов к ней в молодости была куча целая. Что же вы-то тогда чувствуете, вы, которые любили мам по-настоящему? Господи! Страшно как…
Мама тоже ни разу не дура была выпить. Не потому, что любила, а потому, что невыносимая невыносимость бытия… как и у меня. Выпивала, но не спилась. Никто из наших не спился, и не спивается. Даже любители, такие как мама, дядька, я. Деды двоюродные – никто. Мы, Малаховские, не спиваемся. В нас есть стержень. Мы боремся с зелёным змеем – такая вот народная забава. Боремся, всю жизнь на этой арене. И побеждаем, потому что мы – особенные.
Мать умерла, а дядька сказал на поминках:
- Сегодня мы провожаем в путь мою сестру. Неординарного человека с трудной судьбой.
И я тогда подумала: «Как же страшно, что она так себя и не нашла!» А сегодня я думаю: «Как же хорошо, что я успела найти себя».
Маму убил рак. Не так, как других – тут тоже было всё уникально. Сначала она прожила восемь лет там, где ей пророчили пару недель по результатам диагностики. Прожила без лечения, не мучилась, не травила себя. Просто жила… и уже все поверили, что обойдётся. Не обошлось… но умирала она без боли. Ни единого дня не болело у мамы.
- Давайте начнём наркотики. – говорил врач.
- А зачем? – удивлялась мама. – У меня не болит.
- Но у вас должно болеть! – пытался доказать ей доктор.
Почему должно? Потому, что болит у всех? А мы не все. У нас не болит. Ничего не болит, кроме души.
Мама за день до смерти в хосписе гоняла курильщиков из туалета. Точнее, не за день. 15.02. гоняла, а 16.02. в 6 утра умерла.
Мама встретила любовь за три года до смерти. Тридцать лет не встречала, не искала. Не думала о ней даже. А за три года до смерти любовь нашлась сама по себе. Почему-то не спасла маму, но, наверное, и так бывает. Жалко Алексея Михайловича, даже не знаю, как он, что он. В том страшном феврале 2011 ему было хуже всех. Он пропал после похорон и появился на 9 дней. Я увидела его и ужаснулась:
- Вы ели что-то за эти дни?
- Не помню. – сказал он.
Мы кормили его, поили водкой, и испытывали острую жалость: я, моя кума, моя подруга, и мой дядька. У нас у всех были какие-то свои жизни, семьи, и дела. Мы знали, что дальше. А он, кажется, совсем не знал. Для него моя мама была светом в окошке.
Кто бы что ни думал, и ни говорил, я давно простила свою мать, и даже успела немного полюбить под конец. Эти вот самые восемь лет и любила. А потом её не стало, и с того дня мне очень не хватает мамы. Первые два года я всё хотела ей позвонить. И спохватывалась, что нельзя позвонить. Некуда. Не ответит, не спросит ничего. Не расскажет ни о чём.
Мама-мама. Годы идут, я скучаю, а у нас с тобой и фоток даже совместных не было. Только вот эта, совсем старая, и очень смешная. Почему ты мне всегда снишься сердитая? Только хмуришься и ничего не говоришь. Я тебя простила давно. А ты меня? Неужели так и нет? Прости, мама. В том числе за то, что я не оплакиваю тебя. Ну не умею я плакать! Такой уж я у тебя выросла.
