(c) ФОТО АВТОРА
продолжение.
начало читать здесь
Олька полюбила вставать совсем рано, даже если поздно легла. У нее в голове, потеряв опору и обоснованиеm прочно сохранялась #установка о том, что вставать рано несомненно хорошо, а значит полезно. Вставать же поздно, после немыслимых девяти и десяти часов казалось разгулом опасного порока. Часов утреннего сна она себя решала иногда вспомнив Машку, разсетаннуб в солнечный полдень - картина вызывающая в ее глазах чуть не резь. И… Желание с понедельника вставать еще чуть раньше.
Машка и Олька росли, в этом возрасте быстро как никогда прежде. Обращала на это впрочем главным образом Машка, отмеряя на косяке свой рост иногда раз в неделю. Каждый раз нарочито полностью заглавными буквами надписывая МАШУЛЯ - и все более размашисто расплываясь, что так легко здесь отслеживалось. Ей нравилось видеть свое имя написанным и произносить его вслух на все лады перед зеркалом. И как слова-машули заполняли косяк, заползая на обои, так Машка заполняла собой пространство как только могла.
Олька представляла в этом отношении резкий контраст сестре. Она любила молчать с дисциплинированным как она это называла лицом и в дисциплинированной школьной позе. “Вот как #учительница любит” - чтоб неудобно, прямоугольно выдавливали #ученики локти в край парты, чтоб молчали и чтоб "все глазки на меня". Ученик, думала Олька, должен проводить волю учителя и самоотвергаться. Без самоотвержения и неудобств ей не виделся учебный процесс и вообще прогресс общества. Олька потому усталая и занятая принуждала себя складывать вещи в свой самый маленький из доступных и все же не совсем наполненный ящичек. Она складывала установленным порядком колготки и юбки, книжки - вжимала в самый дальний угол, с маленькими - всегда сверху, всегда бережно. Забота ее доставалась этому ящичку и рукоделию, любимым цветам, которых заросли занимали уже больше места, чем она сама. Чего, она, разумеется сильно стыдилась. А где же вещи Машки? Повсюду. Подоконник, гардины, зеркальное трюмо - все это завешивалось смятым тряпьем кажется из принципа максимально вызывающего положения вещей.
Асимметрия, конечно примечательная и бросается в глаза сразу.
Однако она не всегда была такой: сестры разошлись в своих привычках так же, как разошлись в часах пробуждения, подъёма и как расходились в противоположные стороны от старой мазанки - с каждым днём кажется все дальше.
Словно какая-то пружина внутри каждой все сильнее и сильнее сжимала Oльку внутри себя и внутрь себя, вжимала в угол и в очередные дальние рубежи. В то время как машкина пружина развинчивалась и расслаблялась все сильнее, разгоняясь в этом направлении - от развязности ее так не любящего ограничений и умеренности калякания через любовь чтобы для нее "напустили жира" к стремлению ткнуть кого бы то ни было сегодня ещё больнее. Для последнего излюбленного - извлечения из собратьев болезненного и острого эффекта - с взросление Машка изобретала все новые и более совершенные "хо-хо приемчики".
И самая страшная и зримая мистика заключалась в том, что вся напряжённость доставалась одной, вся свобода другой - все более и более односторонне.