К ней каждый вечер возвращалось зло, и размножалось по углам, как кролик, и топало по чердаку, как слон.
Она боролась с ним до первой крови, прилившей к молодым щекам зари. Смотрело утро красными глазами. Залечь бы спать. Горшочек не варил, беда с машиной, плохо с тормозами. А день? Ну проходил и проходил, жевал людей, накачивался чаем. Огромный ледовитый Моби Дик. С закатом начиналось всё сначала. Дорога от дивана до стены, четыре шага, два, ещё немножко. Молилась на минуту тишины, которая немыслимая роскошь для тех, кого призвали на войну, три отступленья и одна атака. А зло печально выло на луну, как брошенная чёрная собака. Последней каплей (был ли это знак?) случилась заискрившая проводка. Когда пошла со свечкой на чердак, то вспоминала про святую воду, про крест, чеснок, про пули и топор, и даже про строительную каску. На цыпочках, неслышная, как вор, невидимая, как крыло Пегаса.
Давила, наступала темнота. На чердаке, где пауки и кошки, сидела позабытая мечта, долбила по кастрюле поварешкой, а как ещё напомнить о себе, когда ужасно хочется напомнить, что небо может быть и голубей, а радость может быть и не в альбомах с букетами подаренных цветов, с охапками натянутых улыбок. Кому нужна коллекция бинтов, скукоженных, как вяленая рыба?
Горел огонь оранжевой хурмой, молчали фонари, толкались звезды. Она беднягу забрала домой. Пока не поздно. Никогда не поздно. С тех самых пор творилось волшебство, рождались сны. На тисовой аллее мы встретились, сказала - ничего, уволилась, конечно, не жалеет. Но снова слышит лязг стальных зубов. И кто-то в водосточных трубах дышит.
Вот думает - наверно, там любовь.
Сегодня собралась идти под крышу.