Большая семья обедала за столом, ели щи из жирной домашней солонины. Длинный ободок из горячих тарелок венчали в центре две эмалированные чашки – с белым хлебом и болотными солёными огурцами. Чтобы все разместились, кухонный стол отодвигали от стены, и в тесном проходике устраивались ещё три табуретки… Восемь человек тянуло ложками простую и вкусную еду: дед во главе, бабушка по правую ему руку, две их взрослые дочери и сын с невесткой. Ещё внуки: двухлетней дочке в ситцевом платьишке старшая дочь помогала кушать – девчонка за общим столом едва доставала до тарелочки; и шестилетний внук – напротив, сидел далеко от мамы с сестрёнкой, как раз у стены, застряв между дядей и тётей как меж двух великанов. В кругу добротных едоков мальчик вяло шурудил капусту ложкой.
- Тебе что ж, Димка, бабкины щи не угодили? – спросит бабушка.
Димка слишком честно, с вызовом, ответит:
- Капуста кислая. А на мясе – сало!
- А ты с хлебушком ешь! – подскажет дед, к малышам мягкий. И поправит машинально наглазную повязку – вечный след тяжёлого ранения.
Димка возьмёт кусок хлеба как спасение – второй уже, первый в сухомятку сжевал уж, - куснёт кусок, и снова не тронутые щи гоняет.
- Давай-ка ешь, Дмитрий! – строго скажет мама. – Для тебя одного отдельно никто готовить не будет.
- Вона, Катюшка, уписывает – ни в раз отберёшь! – похвалит внучку бабушка для примера.
Надутый, против рока бессильный, Димка со вздохом нацедит в ложку чистую жижку, схлебнёт, и опять – за хлеб. Взрослые доели уж, доела и маленькая Катюшка – только мать запоздало ещё доедает, а Димкина тарелка всё полна ненавистными остывшими щами.
На стол явились восемь кружек – Димкин взгляд ожил, - разливали молоко; по мутным стенкам трёхлитровой банки сползали сливки. Тут же по клеёнке мягко стукнула большая ваза с печеньем и белыми необёрнутыми карамельками. Совсем худо стало Димке с его щами при десертном зрелище. Полные кружки расставили, досталась и Димке. Потянулся он к молоку, которое очень любил и пить мог, сколько не дадут.
- Нет. Сначала борщ съешь, - по южному выразилась мама о щах.
Димка одёрнул руку. Крепившись до этого и качая судьбу кислого супа как на качелях – авось, пронесёт как-нибудь, теперь Димка, при виде молока с печеньем, не выдержал и разбузился:
- Не хочу я это есть! Не буду! Капуста – противная, сало – противное!
- Это не сало, а мясо… - успела ещё культурно возразить мама, но семейное застолье потрясло звонкой затрещиной. Димкина голова дёрнулась и чуть-чуть не нырнула в тарелку. Большими голубыми глазами, вмиг утопившимися, Димка поглядел на обидчика. Любимая тётка, распалённая гневом – за матернины щи, за дерзость племянника, за всех, бог весть когда и где, голодавших и голодающих, – коротко гаркнула: «Ешь!», и потрясённый Димка схватил ложку и стал быстро рубать холодные щи вместе со слезами… За столом молчали, каждый по-своему переживая происшествие – от «Зачем же так?» до «Всё верно, грех брезговать».
С тех пор Димка больше за столом не выпендривался, ел скорее всех. Тётку свою он любил и обожал, и она его любила и обожала. Как в Димкином детстве они особенно дружили, так и осталась за ними эта необыкновенная дружба на долгие, долгие годы – когда стариков родителей давно не стало, тётка сама сделалась старенькой, а Димка год ко году уступал морщинам, одышке и седине.
