В своей памяти я часто заглядываю в папину комнату и смотрю на его письменный стол. Аккуратно разложены фотографии под стеклом, так же аккуратно сложены школьные тетради. В одной стопке проверенные, в другой – на очереди. Папа учитель. Он относится к ученикам уважительно, чего некоторые заслуженные педагоги это не одобряют.
Но папу не пронять поджатыми губами и неодобрительными взглядами – пережив донос и заключение, он с презрением относится к так называемому общественному мнению. Ребенок – личность, и все тут. А труд личности папа уважает, и раз работа сделана вовремя, считает необходимым ее вовремя проверить, чтобы не томить ребенка ожиданием оценки. Папе неведома прокрастинация.
Мое детское желание поиграть с ним частенько наталкивается на привычное:
– Я еще не проверил тетради.
У меня о тетрадях смутное представление, мне в школу только через год. Я не спорю, ведь важность исполняемого им дела наполняет важностью и меня, но прошу разрешения подождать здесь, в его комнате. Он соглашается, с условием, что не буду отвлекать. Я, конечно, обещаю, но уже через пять минут море вопросов – срочных, неудержимых, требующих немедленного ответа – атакуют моб хрупкую волю, и вот уже первый из них сам собой слетает с языка. Что-то животрепещущее, типа:
– Почему ручка красная?
Папа терпелив, отвечает пару-тройку раз, не отрываясь от тетрадей, затем предлагает мне выбор: помолчать, если я все же хочу остаться, или ждать за дверью. За дверь не хочется, и я принимаюсь рассматривать ковер. Советские ковры с небольшой добавкой воображения легко превращаются в фантастических тварей, с которыми легко напридумывать со скуки историй. Наконец, тетради перемещаются в проверенные стопки, и наступает Великая Вечерняя Игра.
После смерти папы обстановка в его комнате долго не менялась. Через несколько лет, переезжая на другую квартиру, я забрала письменный стол с собой. Когда его отодвинули, откуда-то выпал листок бумаги, аккуратно исписанный папиным почерком. Это было предисловие к недописанной книге. Книгу он опубликовать не успел, и она осталась у меня отдельными главами. Текст предисловия мне был хорошо знаком:
«Чем длиннее делает Бог мою жизнь, тем больше я убеждаюсь, что человек создан Всевышним для мучений. И правит его жизнью Дьявол. Он, человек, понимает свою беспомощность, но не сдается. И противопоставляет злу свои аргументы. Думаю, что именно это обстоятельство удерживает какое-то равновесие на Земле. Книжка, которую ты, читатель, держишь в руках, есть мое человечье (и потому слабое) усилие, направленное на поддержание указанного равновесия. А чтобы перевесить аргументы Дьявола, необходимо великое множество этих слабых усилий, соединенных вместе».
В новом жилище на папин стол водрузился компьютер, и потекла привычная жизнь. Соцсети, тексты, диссертация, и сериалы, конечно.
В первых рядах – True Deteсtivе, который все уже посмотрели, а мне пришлось отложить из-за переезда.
Разговоры героев, движение машины, виды, музыка, пронизанные единым ритмом, завораживают, словно пульс самой жизни бьется через экран.
У человеческой души есть верный способ пережить внезапно открывшийся ужас бытия – расколоться на две части, раненую (Раст) и копинговую (Марти). Пресловутые глаза Макконахи и шлейф психопата, тянущийся за Вуди Харельсоном из «Прирожденных Убийц», придают нужные оттенки такому распределению ролей.
Внутри личности две части вступают в глубокий и затяжной конфликт, из которого выход только один – понять, насколько сильно они нужны друг другу. Близость к смерти, опыт любви и обретение смысла – три экзистенциальных шага, делающих интеграцию возможной. В финале они вместе, Марти и Раст, и больше не спорят.
Личность – это то, как мы переживаем травмы. Личность не исчезает с биологической смертью своего носителя. Остается вклад, сделанный в человеческий генофонд, и остается возможность контакта. Через любовь Раст встречается с отцом и дочерью и понимает, что дверь всегда открыта. Чтобы зайти в нее, умирать не нужно.
Когда-то была только тьма, папа. А сейчас свет побеждает.