Бедные, они, бедные. Смотрят на нас с небес, а мы такие. Может, они рядом с нами всегда. Но кто тебе поможет, если ты сам себе не помогаешь? А ведь кто-то помогает.
Я Гражданская война Севера и Юга, тот запах пороха из мушкетов. Я гниющий труп немецкого солдата, когда рядом прокладывают трубопровод советских потоков силы, я пылинка амброзии падающая с крыла бабочки на сияющий солнцем луг. Я не знающий латыни самоанец, который на берегу великого океана восхищается красотой, и он не может о ней рассказать по канонам чьего-то искусства. Я заблудившийся среди лабиринтов хрущёвок слесарь в китайской задрипанной спортивке с бутылкой водки в пакете, не знающий ни как себя убить, ни как себя жить, просто идущий в неясной надежде гораздо старше телевизора и всех человеческих священных книг. Тонкие запахи разносятся по комнате, опять четырёхугольной, и что-то надрывное прорывается сквозь эту нажатую на рояле клавишу. Нет мне ни спасения, ни оправдания, потому что это всего лишь человеческие словечки, а я атом несущийся за тысячи световых лет в теле туманности. И рождается звезда, и просыпается жук, и умирает цветок. И доят корову, и между пальцев колюче хлещет белая струя в подставленную ёмкость. А дети пьют на кухне с утра тёплое молоко, и бутерброды в бумажных пакетах готовы в школу, потому что я – мама – собрала своих маленьких японцев. И теперь мне – никарагуанскому наркобарону – пора разруливать очередную тяжбу среди своей обдолбанной властью, страстями и философией братвы, переполненной одурманенной кровью. Я отголосок пения великого Шаляпина, который застрял под сводами зала и сотню оборотов планеты вокруг Солнца бродивший там в ожидании одного достойного, молодого альтернативщика-рокера, который несмело приоткрыл рот и отчаянно закричал, и вот я поселился в его глотке, и он теперь споёт одну песню, а может и больше, как надо. Я погибающий огонёк свечи, который догорает не из-за драмы или трагедии, несчастья – нет, просто воск кончился, и фитиль уже улёгся, мне пора. Дело моё теперь в умах людей, что решали вокруг, что за продукты завтра взять, ведь в мире идёт война.
Я усталый хрип саксофона в том самом нью-йоркском баре, бродящий над причёсками людей тридцатых годов двадцатого века. Я струна Паганини, уже готовая лопнуть и поранить. Я плевок носа таджикского работяги на промёрзшую землю Сибири, ведь кругом минус двадцать восемь, и пора отправлять деньги. Я вибрация от удара копыта коня, разнёсшаяся недалеко, но достаточно для того, чтобы букашка встрепенулась и сменила курс. Взмахом весла греческого раба я отправляюсь среди волн в Чёрное море. Мне ничего не важно, ведь я лежу со своей любимой в постели, мне всего семнадцать, и близится утро. Мне ничего не важно, ведь я лежу со своей любимой в постели, мне всего восемьдесят, и близится закат.
Клавиши, письмена, машинки. Мы, люди, так и не разобрались. Шлём себе бесчисленные послания наугад, среди кружева, прозрачной сумятицы народов и поколений в поисках адресата. Он всё разрулит, твой адресат. Он всё сможет, что надо возможет.
Какая им всем разница, эти горным хребтам, что ты там себе навыдумываешь? Но происходит.
