"Затворилась" в полузаброшенной деревне от пандемии. Я да кошка, да соседи - семейка странная, прибабахнутая. И вот на тебе, прокатилось по моим Осинкам цыганское нашествие.
Второй отрывок из еще не доконца написанной повести Ю_ШУТОВОЙ "Все зависит от кошек"
Первый отрывок называется Успеть свалить из города, пока не опустили шлагбаум
Шли годы...
Шутка.
Я прожила в Осинках неделю. Как-то втянулась уже. С утра топила печь. Хоть и апрель, а в доме без тепла не посидишь. Готовить опять же на чем? У меня кроме дровяной плиты, в эту печь встроенной, других агрегатов нет. Потом воды принести. На день мне надо два ведра воды. Это если готовка, мытье посуды. А если самой помыться, набегаешься. Потом воду еще греть. В общем процесс самопомойки превращается в длительный ритуал. Бани у меня нет. У Гулькиных, кстати, тоже. Как они моются, я даже не представляю. Если вообще моются. За эту неделю я их почти не видела. Пару раз мимо окна кто-то прошел.
Раз я к ним зашла. Ни зачем. Просто. Дай, думаю, соседей навещу. За окном мелкий дождик накрыпывает, дома скучно сидеть. Взяла кошку на руки и пошла. Стучу, сразу открывается, за дверью Леся. Будто прямо тут стояла, меня дожидалась. «Заходи», — говорит. Захожу и тихо обалдеваю. Это я первый раз к Гулькиным пришла. В избе — нищета. Я по сравнению с ними — хозяйка Медной горы, вся в богачестве. Печь не топлена, верхняя топка вообще в паутине. Угол занавеской отгорожен. Да какая там занавеска, это две простыни сшиты, ветхие, в середине выношенные до полного бесцветия. Стол колченогий, лавки серые, даже не крашенные, по двум его сторонам. Посреди стола шайка банная древняя, цинковая, с двумя ручками, проржавелая. В шайки с потолка вода каплет. Кап-кап потихонечку.
Только я зашла в комнату, кошиндра начала у меня из рук выкручиваться. Леся говорит:
— На пол не отпускай, потравится.
Что они крыс что ли травили?
Я головой покрутила, никого в избе больше нет.
— А где все?
— А в лес ушли за грибами.
— Куда за грибами-то. Весна еще. И дождик. Кто в лес в дождь ходит?
Он плечами пожала:
— Мы ходим. А весной самое время. Стручки и сморчки вылезают. Это самые ценные грибы. А еще стробилюрусы, саркосцифы, ксеромфолины.
— Кто?
— Какая разница. Грибы.
В общем «гости» не задались. Девчонка явно ждала, чтоб я ушла.
На следующий день Леся сама зашла ко мне, сказала, если хочу чего в магазинах купить, то надо сегодня ехать, завтра город на карантин закроют.
— А как ехать-то через ручей?
— Это не ручей, это протока между озерами. А ехать в другую сторону надо. По просеке, потом на Синюхино, там на шоссе. Ты заблудишься. Вадька тебя проводит, покажет.
Вот мне нравится, эта девчонка, мормышка мелкая, со мной разговаривает как взрослая с бестолковым детсадовцем. Безапелляционно: «Ты заблудишься». Да, я непременно заблужусь, у меня к этому дар, но зачем же в нос этим тыкать. Можно же вежливо предложить: «Давай, Танюша, тебе Вадька дорогу покажет».
Ну, короче, мы поехали. Вадька на месте штурмана, я за рулем. Минут сорок на малой скорости по лесу кружили. В Синюхино пацан вышел, сказал, здесь меня подождет. Так что в город я одна приехала. Там на главной улице магазин на магазине: два Дикси через дом, напротив огромный сарай Магнита и Великолукского комбината двухэтажный домина. И всюду народ толкется. Расхватывают то, что раньше не разобрали. Хотя уже и нечего. Только ценники кругом: полка из-под сыра, полка из-под хлеба, полка из-под туалетной бумаги. Картошку только не особо расхватывают, наверное, у всех своя.
Ну я картошки набрала три сетки, овсянки три пачки взяла, консервы какие-то типа «мелкий частик в томатном сиропе» и к полке с кошачьими консервами переместилась, там ажиотажа нет. Мне ж Кисельду каждый день кормить раза по четыре, она жрет как прорва, наверное, от старости уже в склероз впала и не помнит, ела или нет. Стою перед полкой и методично в корзину гружу четыре пакетика с рыбой, четыре – с индейкой, восемь – с кроликом, она за кролика душу продаст. Тут какой-то мужик у меня за спиной встал:
— Это чего?
— Кошачьи консервы, — говорю.
— С мясом?
— А чё, — говорю, — кошки — вегетарианки?
— Дак их вместо тушенки можно?
— Попробуй, — говорю, — я всегда так делаю. Для животных же самое безвредное кладут, без консервантов и ГМО.
Пошутила, называется. Он, мужик этот, меня локтем от полки отодвинул и орет в глубь магазина:
— Галя, подь сюды!
И все консервы без разбора себе в тележку сгребает. Одной рукой гребет, а вторую оттопырил, меня не подпускает. Да еще Галя, корпулентная как крейсер, ему на подмогу из соседнего зала выруливает. Ах, ты, думаю, говнюк. Выхватила у него из корзины штук пять пакетиков и в сторону, затерялась в толпе.
Вот вроде нечего в лавке взять, а на улицу я выперлась, обвешавшись объемными котулями. Бреду к тачке, а тут откуда ни возьмись пацанва черномазая, явно цыганята, едва мне до пояса, совсем детишки. Окружили меня, и вот уже кто-то раз мне по мешку какой-то железкой, и в мешке дыра, и из дыры на асфальт посыпались мои банки с частиком, картошины, еще чего-то. Эти паскудники мелкие хвать-похвать мои покупочки, я не знаю кого цапать, банки или мелюзгу. А тут из ворот церкви, там как раз напротив Пятерочки — церковь, выходит поп. Страхолюдный такой. Весь в черной курчавой бороде, из бороды глаза угольями сверкают. Крикнул что-то цыганятам по-басурмански и в конце так утробно изподземельно: «Пр-р-рокляну!»
Ребетня добычу побросала и как мыши в разные стороны порск.
Так закончился мой единственный вояж в город. Тогда я думала, что это событие. Но события начались несколько позже. И начались они, что характерно, с цыган.
Но сначала — яблони.
Дед зашел с ведром чего-то белого, вроде известки или белил. Как всегда ватник, штанцы в сапоги-заколенники заправленные, шапочка из советской эпохи, синяя, выцветшая. Красавец-мужчина. Он же не старый еще. Даже не помятый, если от бороденки кривенькой абстрагироваться. Я рассмотрела. И зубы все на месте, не как у деревенских принято: через одного или без передка вообще. Чего ж он таким неприглядным выглядит?
— Танька, ты чяво яблони ня белишь? Белить нада. А то чярвяк-шушель все поест. Без яблок останесся.
И кисть мне протягивает.
А я с Книгой, понимаешь сижу у окошечка, утренний кофий пью. Благостная. А он мне: красить.
— Дед, а ты сам-то чего свои яблони не красишь? Вам яблоки не нужны?
— Не, наши ня нада. Ты свои крась. Да. А я — не, — замотал головой, задирая бороденку.
Поставил ведро у порога и отчалил. Я сначала решила, что ничего белить не буду, вот еще докука образовалась. А с другой стороны: время есть, побелку на дом доставили, прямо Деливери клуб, погода хорошая, без дождя. Пойду покрашу. Вышла с ведром на улицу.
Улицы-то как таковой нет, просто пространство, кое-где кустами и осинами поросшее. И яблонями высокими, корявыми, очень старыми. Листики свеженькие повыперли, вокруг черных скрюченных временем яблоневых рук — зеленое прозрачное свечение колышется. А которые тут мои? Пошла к Гулькиным спрашивать. Вышел Дед, махнул рукой:
— А вон теи три, — покосился на полное ведро, стоявшее у моих ног, — четыре яблони, вона пасередке, теи твои.
Стала красить. Пришла Кисельда. Ходит вокруг меня, капли белил на земле нюхает. Потом еще три кошки из кустов вылезли. Сели рядком, смотрят. Тут кошки странные. Одичавшие что ли слегка, не пойму. Приходят неизвестно откуда, шастают туда-сюда, у гулькинского дома как на митинг собираются. Меня не боятся, но и не подходят, не попрошайничают. Как-то пришла кошка с парой котят подрощенных. Няши такие, прыгают друг на друга, играются, лапки передние поднимают, коготки врастопырку. Я, как положено, умилилась, миску вынесла, от кисельдиного пайка отвалила полпачки вискаса. Даже не подошли. Побегали, попрыгали и колобками укатились обратно восвояси, не знаю, куда.
В общем часа три я стволы белила. Кошки зырили. Когда закончила, подошли к стволам понюхали, помотали бо̀шками, будто обсудили вопрос и пришли к согласию: годно. Оно и правда, хорошо получилось, нарядно. Теперь за моим домом, прямо против окна — яркое белое пятно, «забор» из четырех белых до уровня моего носа яблонь.
А вечерком ко мне Гулькины нагрянули. С пирогом и трехлитровой банкой клюквенного морса. И под пирог с грибами и сладенький морс провели среди меня политинформацию по теме «Миграции цыган и чего от этого ждать».
— Чаво, Танька, цыган ня баисся? Вон Леся грит, тябе воны в городе аграбить хатели, — сказала Авдоша, оделяя меня здоровенным кусом пирога, я б таким, наверное, неделю могла б питаться.
— Не, не боюсь. Чего их бояться, люди же. А это вообще мелюзга была. Голодные, наверное.
— Эта правильна, люди, чего баяться. Тям более, эта самае, воны скора тута появятся.
— Что значит, тут появятся, — я чуть пирогом не подавилась.
Представила себе, как из лесу вываливает табор цыган: кони, кибитки, девки в пестрых многоэтажных юбках бренчат монистами, визжат голопузые детишки, парни в красных рубахах, в ухе серьга, за поясом нож... И вот уже этот хоровод колготится вокруг, горят костры, звенят гитары, «эй, чавелы, гулять, так гулять, однова живем!», а в середине этой свистопляски — я с кошкой на руках.
И поведала мне Авдоша под молчаливое одобрение остальных жующих пирог Гулькиных следующее: цыган в городе живет не мало, давно они тут осели, еще до Великой Отечественной, их тогда насильно на землю сажали, кочевать запрещено было. Это предыстория древняя. Поновее вот: у городских цыган, само собой, есть свой барон. Мужик он боевой, тертый. Не из наших, не из местных цыган, издалека сюда забрел, с городу Кишиневу. Пацаном болтался тут и там, подворовывал. Его ловили, отправляли в детские дома, он сбегал. Потом пырнул кого-то ножичком, хорошо, хоть не убил до смерти. Загремел в колонию. Звали его тогда Спиря Кречет, от фамилии Кречин. В колонии как-то остепенился. Как отрезало всю приблатненную мутную прежнюю жизнь. Был там командиром отряда, малолетние урки его уважали. Под выход упросил начальника колонии посодействовать ему, решил Спиря в военное училище поступить. А как? У него ж аттестата за восьмилетку нет, кто его возьмет. Начальник посодействовал, устроил пацана для начала в ПТУ при заводе. А после, получив вожделенные корочки, пошел Кречет в танковое училище. Воевал на первой чеченской войне, потом, уже полковником в отставке, ушел с лдпровскими добровольцами на югославскую войну. Навоевавшись, приехал сюда, осел в городе и стал собственно бароном. Здесь про Спирю Кречета слыхом не слыхали, здесь он — уважаемый человек, Спиридон Борисович, Баро Спиридон. А пять лет назад цыганский барон возьми да и рукоположись в священники православные. Теперь служит в местной церкви, оставаясь при этом главой всех местных цыган.
Вот он, отец Спиридон и замутил нынче воду. Как город закрыли, он начал взывать к своим соплеменникам, дескать, надо сниматься отсюда, из «темницы злокозненной», ибо всех оставшихся взаперти поразят Мор и Смерть, всадники Апокалипсиса. А за ними придут Глад и Война. Только вышедшие на чистый простор спасутся. Отец Спиридон открыл в себе нового Моисея и решил вывести свой народ. Вопрос — куда.
И этот вопрос, как внезапно оказалось, касается лично меня.
Цыганский пророк решил, что подходящей землей обетованной для его народа будут мои Осинки. Именно мои. Услышав, что на нас надвигаются орды кочевников, я сразу осознала, что Осинки — моя земля. И мне ее защищать. И взгляд мой непроизвольно переместился в угол за диван, где в чехле стояло ружье.
Э-э, стоп, стоп, стоп... А откуда вообще эта инфа выплыла? Сорока на хвосте принесла? Сойка в уши Гулькиным насвистела?
— Авдоша, а кто вам сказал? Откуда вы это взяли? Вы что, в город мотались? Там же кордон, не проскочишь.
— Зачем в горад... Нам в горад без надобности. Вон Леся сказала, она знает.
— А Леся откуда знает? — я уставилась на девчонку.
Она в ответ уставилась на меня своими круглыми как пуговицы голубыми глазами:
— Я знаю.
И все. Никаких тебе объяснений. Но, глядя в безмятежную небесную синь девчоночьих глаз, я почему-то уверилась: знает. Тогда у протоки знала, как меня зовут. Теперь, вот только что прозвучало: Леся сказала, тебя в городе ограбить пытались. А я, между прочим, про это никому не говорила. Ну не Вадьке же, штурману, поджидавшему меня в Синюхине, было рассказывать.
Ладно оставим. Значит цыгане. Нашествие. Или пришествие.
Все, что написано на сегодняшний день, здесь: