…когда все ложились спать, и кровати поднимались высоко в небо, туда, где сны – я поднимал свою кровать чуть выше остальных, чтобы видеть других людей. Вот так, сквозь сон, сквозь дремоту, сквозь полуприкрытые веки – смотреть на людей. Исподтишка – на семейные пары в больших кроватях, на мирно спящих детей в своих причудливых, сказочных кроватках, на людей, которые спят на раскладных диванах, на кроватях в несколько этажей… Мне нравилось смотреть на спящих людей, пытаться представить, кто они, что они, чем они занимаются в жизни, где они живут – когда не спят. Иногда мне даже удавалось проследить цепочку, которая тянулась от кровати к окну роскошного особняка или маленькой квартирки на последнем этаже высотного дома, или уютного домишки где-нибудь на окраине. Разумеется, больше всего я любил наблюдать за женщинами – следить за изгибами их тел под теплыми пледами, если зима или под легкими простынями, если жаркое лето, - ловить взглядом случайно отпущенную одеялом тонкую руку, или ногу, или ногу чуть повыше, чуть повыше… ч-ш-ш-ш, об этом ни слова…
.
…когда я её увидел, точно не скажу – может, в начале июля, когда город плавился от зноя, а может, еще во второй половине июня, когда небо было высоким и светлым. Я её заметил – потому что она тоже поднимала свою кровать выше всех, над всеми спящими, я еще подумал, может, тоже хочет следить за всеми, за нами – но нет, причина была другая, когда я узнал причину, мне стало не по себе.
.
С той ночи я каждый раз поднимался чуть выше, чтобы увидеть её, - обнаженную, парящую в своей постели над всеми, отбросившую легкую простыню. Ей было лет двадцать, не больше, и она была уверена, что здесь, высоко-высоко, её никто не видит. Иногда я пытался придвинуть свою кровать поближе к её постели – она медленно и плавно отодвигалась, как будто играла со мной или дразнила меня. Мало-помалу она начала поднимать свою постель выше, выше – как будто догадывалась, что я слежу за ней, как будто снова играла со мной и дразнила меня. Я ловил себя на том, что больше не разглядываю других людей, что все мои взгляды обращены на неё, что все мои мысли заняты ей. Как назло, от её кровати не тянулось никакой цепи, кровать была слишком послушной. Я пытался проследить, куда она направляет свою кровать по утрам, - но всякий раз не успевал, мне надо было просыпаться, а она оставалась парить там, в небесах. Когда я выходил из дома на работу, я смотрел вверх, в пустоту неба – но она отправляла свою кровать так высоко, что я не мог её разглядеть.
.
Мало-помалу подбиралась осень, я понимал, что скоро все кончится, она начнет закутываться в плед, прятаться от неумолимых холодов. И надо ловить последние ночи, последние мгновения, смотреть…
.
С каждой ночью она поднималась все выше – и я вслед за ней, и чем дальше от земли парили наши постели, тем больше я чувствовал, что там, вверху, над снами, тянется что-то темное, недоброе, зловещее – нет, не кошмары, не темные сновидения, а что-то… что-то… что-то…
.
…нет…
…я не понимал, что там такое.
.
Мы поднимались все выше, мы балансировали на самой грани снов и чего-то темного, каких-то высших слоев атмосферы, еще никем не изученных. Понемногу – ближе к сентябрю – я начал замечать, что она уже не отодвигает свою постель от моей кровати, по крайней мере, делает это не так решительно, и я могу подобраться поближе, разглядеть в деталях юное тело на простынях, разметавшиеся по подушке светлые волосы. Иногда она поднимала свою кровать как будто чуть выше, чем следовало – и мне становилось не по себе. Я уже понимал, что грядет последняя ночь, за которой будут заморозки, белый иней на траве, и люди укроются пледами. В эту последнюю ночь она потихоньку поднимала свою кровать все выше, как будто хотела дотронуться до самых звезд – и мне приходилось опережать её, подгонять свою постель вверх, вверх. Кровать упрямилась, фыркала, норовила встать на дыбы – как будто чуяла что-то там, неведомо высоко, мне приходилось удерживать её.
.
Мы поднялись еще выше, в мерцающую темноту – и тут женщина открыла глаза, первый раз за все время наших тайных встреч, посмотрела на меня – без испуга, без возмущения, даже не покраснела, она смотрела на меня, как на старого знакомого, пухлые губы чуть дрогнули в улыбке. Я не сразу понял, что наступил рассвет, еще не рассвет, но то синее сумеречье, когда надо просыпаться – и люди в своих постелях медленно поплыли по домам, вставать, заваривать кофе, тянуть цепи, на которые прикованы кровати детей, чтобы разбудить их, отправить в школу, ну мам, ну не надо, ну еще пять мину-у-у-точек…
.
Её кровать тоже скользнула вниз – легко, плавно. Я хотел устремиться за ней – и понял, что не могу этого сделать, что какая-то неведомая сила удерживает меня, более того – тянет вверх, вверх, в темноту. Девушка все еще смотрела на меня, смотрела, не отрываясь, в её взгляде по-прежнему не было ни страха, ни смущения, ни удивления. Я оглядывал темноту, я смотрел на потемневшие от времени кровати, истлевшие скелеты на постелях, я чувствовал, как что-то темное касается меня, увлекает в черные бездны.
.
Только сейчас я заметил, что девушка смотрит не на меня, а что-то темное там, бесконечно далеко вверху – и это было последнее, что я увидел…