– Ну что ты всё носишь и носишь, всё собираешь этот хлам?! Скоро скопидомом станешь! – поругивала меня мама всякий раз, когда наводила порядок в сарайчике или летней кухне. Я ужасно боялся стать непонятным, страшным скопидомом, наверное, похожим на громадного паука, который жадно тащит себе всё, что попадается в его паутину. Но у всех мальчишек и даже девчонок нашей округи были сокровища. Вокруг них сводилась и разводилась дружба, кружились обиды и зависти, с ними жизнь имела особый смысл и интерес. В конце концов, если ты не имеешь сокровищ, на что их выменивать у других?
Мои богатства хранились среди отцовского инструмента и прочего хозяйства. Огромный ящик породы с отпечатками древних растений, когда-то ставших углём, ящичек гильз, десятка два патронов, пулеметная лента, две каски, немецкая и советская, одна ещё крепкая, другая израненная и проржавевшая, спичечные коробки с городами-героями на этикетках, разноцветные пуговицы, одеколонные пробки, куски свинца, из которого выплавлялись звездочки и битки, очень меткий лук со стрелами, автомат, сделанный отцом, как настоящий ППШ, бабушкина иконка, глиняные свистульки…
Ценность сокровищ определял обмен. Сколько раз за автомат мне предлагались и коллекция польских марок, и фарфоровая свинья-копилка величиной с хорошего кота, и резная деревянная шкатулка с пробками от одеколона «Русский лес», которые сделали бы меня самым богатым их владельцем!
Но мой автомат был самый солдатский, и я не мог обменять его ни на что на свете! Как и все мальчишки, я, конечно же, должен был стать командиром, а с таким оружием я и был им в наших войнухах. Ни разу меня не назначили немцем. Конечно же, из-за советского оружия. Хотя, может быть, и из-за старшего брата.
В посадках за старым больничным садом, сопровождавшим до горизонта железную дорогу, войнухи собирали индейцев, разбойников, русских и фашистов и просто загорелых мальчишек с обычными для настоящих бойцов наградами – синяками и ссадинами. Обмундирование вихрастых героев не отличалось разнообразием: сшитые дома сатиновые штаны и ситцевые рубашки. Зато оружие! У каждого свой арсенал, сработанный необузданной детской фантазией.
Ещё у меня была победоносная армия деревянных солдатиков. Я выреза́л и отделывал их тщательно, с любовью, готовя к войнам с армадой железных болтов. Железные войска пополняли свои резервы в полуразрушенной ремонтно-тракторной станции, где всё ещё жил запах машин и мазута. Для воинской славы мне выделили участок в саду, но войны – они непредсказуемы. Начавшись в одном месте, они захватывают все земли. Баталии в огороде, среди помидоров и огурцов, были затяжными и кровопролитными. Большие потери несли хрупкие огурцы и болты – мама их регулярно выбрасывала. Правда, их сменяли новые рати, такие же храбрые и железные.
Не знаю, почему наши богатства мешали взрослым, но то и дело коробки, ящики, связки кочевали по дворам, когда родительские угрозы искоренить эту гадость становились особенно яростными. Наверное, научившись покупать, они перестали понимать, каким желанным может быть обмен деревянного танка, над которым ты возился целую неделю, оснащая самым сокрушительным оружием, на рыцарский меч, созданный руками такого же, как и ты, волшебника из соседнего двора.
Торг зачастую длился не один день. По-взрослому, с надежными советчиками с обеих сторон, спорами. Ценность вещи, принадлежащей другой стороне, всячески принижалась. В ней всегда обнаруживались серьезные изъяны и недостатки. И как бы ты ни хотел получить её, всё равно должен был доказать, что делаешь дружеское одолжение.
– А не хочешь, я с Петькой махну на…
– Подумаешь, а мне Витёк предлагал…
Чем дольше затягивался обмен, тем желаннее становился, а нетерпение тайком подтачивало необходимость блюсти достоинство и честь. Конечно, через пару-тройку дней объект твоих мечтаний уже лежал забытым в сокровищнице или переходил в другие руки.
У меня было почти всё, чтобы не чувствовать себя обездоленным в государстве восьмилетних богачей с облупленными носами, одетых в дешевый сатин и ситец. Не было одного – мячика с резинкой. Картонного мячика, покрытого золотом, серебром, с круглой, прочной резинкой, которую называли «венгеркой».
Каждое лето по нашему городку ездил старьевщик. Смуглый разбойник, едва знавший по-русски, приезжал неизвестно откуда и уезжал неизвестно куда. Понурая кляча едва тянула телегу, но с годами ни лошадь, ни хозяин почему-то не менялись. Детская молва всегда опережала явление старьёвщика. На тряпки он менял всякую всячину, но нас, конечно же, пленяли глиняные свистульки, свинюшки-копилки и почти недоступные мячики с резинкой. Их блеск завораживал, в нём играло веселье, цирк, сказочный карнавал.
Проезжая по нашей улице, старьёвщик почему-то всегда останавливался возле моего дома, как будто намекая, что ждет от меня чего-то особенного. Счастливая орава со всей округи несла, зачастую тайком от родителей, вещи, уже исполнившие свое предназначение, но всё ещё годившиеся в семейном хозяйстве. Даже тогда, когда, казалось, нести нечего, в доме непременно что-нибудь отыскивалось и выволакивалось для обмена.
Принимая товар, старьёвщик осматривал каждую вещь с удивлением, а каждого из нас с осуждением. Затем, вздыхая и грустно качая головой, он ронял: «Э-э-э! Мны салом ны нада, сэна давай!». И это был приговор. Нет «сэна» – нет мячика. Он смотрел так осуждающе, так печально, что наши глаза виновато опускались, а рука безропотно принимала свистульку. И тут же крепко сжимала её, потому что вокруг тебя уже заливались соловьями глиняные птицы и лошадки. Ждать некогда, клянчить – позорно. Бери, что дают.
А старьёвщик доставал из мешка мячик и, заговорщически подмигивая, крутил его и цокал языком:
– Ыц-ца-ца! Эта – зымля, планэт. Туда полытэл, суда полытэл. А? Салом ны нада, сэна – давай!
Он мечтательно закатывал на минутку глаза, может быть, погружаясь в детство, в котором есть этот чудесный планэт, но, вдруг очнувшись, смотрел на нас так, как будто мы обманули его мечту.
Однажды я не выдержал. Мама достала из фанерного ящика с бывалыми вещами братову шубу и повесила её в летней кухне. Он из неё вырос, я до неё дорос. Но зима была далеко, сейчас грело лето. Не помню, как летел и нёс этого теплого черного медвежонка. Очнулся уже с мячиком в руке. Галдели мальчишки, метрах в пятидесяти тряслась телега.
Счастье настолько переполняло меня, что когда трехлетний Васька попросил подержать мяч, я радостно протянул ему сокровище. К Ваське подскочили ещё двое малолеток, потянули, дернули.
Мяч покатился, резинка осталась у Васьки в руках. Они жалостно глянули на меня, ещё не пережившего счастья, но уже обманутого им. Один, самый мелкий, спросил: «Ты зацем дал плохой мяць?» и отчаянно заревел. Телега ещё погромыхивала вдали.
Кто-то принес мяч, отдали резинку. Кто-то из старших утешил: «Ничё, пацан, из венгерки сделаешь рогатку».
Я плакал, забившись в самый тёмный угол сарая, за дрова, где никто не мог увидеть и услышать моего горького горя. Затем был твёрд и мужествен, когда пришлось объяснять маме, что шуба удачно обменяна на мячик, который, конечно же, лучше шубы.
Спать лёг очень рано, но не спал и слышал голоса мамы и отца. Мама всхлипывала и повторяла: «Вот во что его одеть зимой?». Отец как-то глухо отвечал: «Ничего, успокойся, что-то придумаем, он вырастет и поймет». А я, ломая голову над тем, что ждет меня далёкой зимой, уснул.
Я не стал скопидомом и не прельстился карнавальным блеском крашеной фольги. И, кажется, кое-что понял, мама. Успокойся.
Tags: ПрозаProject: MolokoAuthor: Прасолов Сергей